— Спасибо, товарищ капитан.

— Автор поправки — курсы младших лейтенантов, — сказал Юдин. — Можете идти.

Уезжали мы на следующее утро, на попутных, кто куда. Цыбуля уезжал на север, я — на юг, к Донцу. На прощание он протянул руку:

— Ну, городской. Будешь в поле — вспоминай межу.

— А ты в доме — клин.

По дороге к станции полуторка шла мимо сахарного завода. Я попросил шофёра притормозить и заглянул в пролом стены.

Склад был пуст. Корку на полу за три месяца истоптали до блеска сотни сапог. У двери, чуть потускневший, но ясный, лежал клин — две борозды от косяков наискось во двор.

Отделение стояло в сосновом бору на северном берегу Донца, и первым меня увидел Митька.

Он сидел у землянки на корточках, с термосом между колен, и выковыривал ножом из дырки ерёминскую чурочку. Увидел меня, вскочил, открыл рот — и замер, глядя на погон со звёздочкой.

— Витёк… — начал он и поправился: — Товарищ младший лейтенант.

— Витёк. Когда никого нет.

— Так никого и нету.

— Тогда Витёк.

Из землянки вылезли остальные. Первым — Недоля. Он одёрнул гимнастёрку, шагнул вперёд и скомандовал так, что с сосны сорвалась сорока:

— Отделение, смирно! Товарищ младший лейтенант, отделение находится на отдыхе, происшествий нет, командир отделения сержант Недоля!

Отделение вытянулось. Кабаков тоже вытянулся, но с таким лицом, будто тянется в бане за веником.

— Вольно, — сказал я.

— Вот и дожили, — сказал Кабаков. — Витёк со звездой. Как ёлка.

Я прошёл к землянке и заглянул в вход. Вход был сделан коленом, с поворотом, — такого я не приказывал. На стене под накатом висела полка, на полке лежали бумаги Грачёва, придавленные гильзой. На вбитом в стойку гвозде висел ремень. Порядок в землянке был чужой. Хороший, но чужой.

У входа стояли двое, которых я не знал.

Первый — лет под сорок, коренастый, с сединой на висках и чёрными от масла пальцами. Он стоял, как стоят у станка, — ровно, чуть вперёд. Второй был длинный, лопоухий, лет восемнадцати, с глазами на пол-лица. Эти глаза смотрели на меня так, как в сельском клубе смотрят на экран, когда в темноте начинается кино.

Бартош вышел из землянки последним. В руках у него был обрез.

— Не стрелял, — доложил он. — Смазан. Оружейник лез — не дал. Сказал: хозяин есть.

Он протянул обрез ложей вперёд. Я взял. Ложа была перевязана в два ряда, узел сидел на месте, металл пах свежим маслом.

Коренастый смотрел на обрез. Смотрел, как смотрит врач на больного, которого ему не дают лечить.

— Фомичёв, — представился он, когда отделение разошлось. — С Тульского оружейного. Двадцать лет у верстака. В сорок первом Тулу держал, в рабочем полку. Разрешите, товарищ младший лейтенант?

Он кивнул на обрез. Я переломил стволы, вынул оба патрона и сунул их в карман. Фомичёв достал из своего кармана две стреляные гильзы, вложил в стволы и закрыл. Боёк по пустому патроннику он бить не собирался.

Он взвёл левый курок, приложил ухо к замку и спустил. Сухо щёлкнуло. Взвёл ещё раз. Спустил.

— Левый — хорош, — сказал он.

Взвёл правый. Щёлкнуло. Я не услышал разницы. Фомичёв услышал. Он взвёл правый второй раз, третий, и с каждым разом лицо у него становилось всё печальнее.

— Правый садится, — сказал он. — Боевая пружина. Устала. Бьёт глуше. Месяц, два.

— Прослужит.

— Прослужит, — согласился Фомичёв. — Пока не перестанет.

Он вынул гильзы и провёл пальцем по ложе, по проволоке, по узлу. Палец задержался на трещине.

— Ложу бы на казеин переклеить. Стволы отполировать изнутри. Воронение бы новое. Недели на две работы…

— Договор. Потом.

— Какой договор?

— С ним.

Фомичёв посмотрел на обрез, потом на меня. Так смотрят на человека, который подписал с больным бумагу, что лечить его не будут, и показывает эту бумагу врачу. Он отдал обрез, вытер пальцы о штаны и отошёл. Отходя, он потёр грудь — будто там, внутри, что-то тоже взвелось и не спустилось.

— Он у нас всё слушает, — сказал Кабаков. — Котелок мой послушал. Говорит: дно устало. Через неделю котелок потёк.

Лопоухий дождался, пока Фомичёв отойдёт, и подошёл сам.

— Харитонов Пётр, товарищ младший лейтенант. Из запасного полка. Сам попросился. Я про вас в газете читал.

— Он её наизусть знает, — сказал Кабаков. — С «потомственного» и до конца.

— Можно подержать? — Харитонов смотрел на обрез.

— Нет.

Он не обиделся. Он кивнул, как будто «нет» тоже входило в легенду, и спросил:

— А сколько к нему патронов?

— Семьдесят семь, — сказал Синицын, не заглядывая в «Учотъ». — Два в стволах, семьдесят пять в ящике.

— А в кармане? — Харитонов показал на мой нагрудный карман. — Там же ещё один. Заводской. Мне Кабаков рассказывал. Значит, семьдесят восемь.

— Неприкосновенный — это запас, а не патрон, — сказал Синицын.

— Он же стреляет?

— Он хранится.

— Так он же патрон?

— Он — запас.

Харитонов подумал. Потом достал из-за пазухи тонкую школьную тетрадку. На обложке печатными буквами было выведено: «Ведомость выстрелов». Он открыл её на первой странице и крупно написал: «78».

Синицын посмотрел на эту цифру так, будто Харитонов при нём завёл вторую бухгалтерию в его же магазине.

— Петька, — позвал Кабаков. — Сколько до обеда?

Харитонов глянул на солнце.

— Сорок три тысячи двести кадров.

Отделение заржало. Я не заржал: не понял. Грачёв объяснил:

— Он до войны кино крутил. В клубе, под Тамбовом. Секунда — двадцать четыре кадра. Так и считает. Полчаса до обеда.

— Звуковое — двадцать четыре, — уточнил Харитонов. — Немое — шестнадцать. Но немое я редко.

У них тут была своя жизнь, свои шутки, свои часы. Пока меня не было, дом обжили.

Взвод Карасёв передал мне на следующее утро, на опушке, перед строем.

— Первый взвод. Твой, — сказал он. — Прежнего взводного в мае снайпер снял, с того берега. Не высовывайся.

Взвод был три отделения. Первое — моё старое, у Недоли. Второе — у старшего сержанта Яценко, харьковчанина, сорока лет, с усами и двумя нашивками за ранения — он успел повоевать везде, где не был я. Третье — у молоденького сержанта из прошлогоднего выпуска полковой школы.

Яценко смотрел на меня вежливо и с сомнением.

— Тут не Сталинград, товарищ младший лейтенант, — сказал он, когда Карасёв ушёл. — Тут лес да речка.

— Знаю.

— Домов на той стороне нет. Одна гора.

— Знаю.

Карасёв задержался у края опушки и оглянулся на меня. Взгляд его остановился на обрезе, висевшем на ремне под рукой.

— Обухов. Офицеру положен ТТ.

— ТТ при мне, товарищ лейтенант.

— А это?

— Это по делу.

Карасёв вздохнул.

— Я не видел.

Первое распоряжение я отдал к обеду, после того как сходил к реке и посмотрел на воду и на ту сторону.

Донец тут был неширокий, метров семьдесят, тёмный, с ленивым течением. Наш берег — песок, сосны, ивняк у воды. Тот — белый. Меловая гора поднималась прямо из воды, крутая, изрезанная ярами, и на ней, на середине склона и у гребня, тянулись две нитки немецких траншей.

— Яценко, — сказал я. — Отделение на брод. Вверх по течению километр, вниз километр. Где мелко, где дно твёрдое, где коряги. Каждое место — палкой, глубину записать. Третье отделение — в деревню за бором. Бочки, ворота, двери, заборные столбы, проволока, верёвка — всё, что плавает и держит. Собрать сюда, под сосны, накрыть ветками.

— Приказа на переправу не было, — сказал Яценко.

— Мы на реке.Рано или поздно прикажут на ту сторону. Когда прикажут, двери искать будет поздно.

Яценко подумал, пожал плечами и пошёл за своими.

Недоля выслушал и спросил:

— Нам чего?

— Вам — Бартош. Он скажет, что годится, а что утонет.

— И верёвки, — додумал Недоля. — Бартош скажет, какие.

Он развернулся к отделению, и я услышал, как он раздаёт работу — коротко, по одному, каждому своё, с объяснением, зачем. Фомичёву он поручил проволоку. Харитонову — считать бочки. Объяснял он дольше, чем я бы объяснял. Его слушали.