— Что написано?

Грачёв прочитал. Помолчал.

— «Баня и дезинфекция».

Кабаков пошёл к воротам. Часовой его не остановил. Кабаков дошёл до барака, открыл дверь и вошёл внутрь. Через минуту вышел. Закрыл за собой дверь. Вернулся в строй.

Я знал, что это за место. По учебникам, по фотографиям, по датам. Знание ничего не смягчило.

Мы прошли мимо и пошли дальше.

Вечером встали в яблоневом саду за городом. Ерёмин нашёл бочку. Остапчук выкопал яму. Камней на соседнем поле было сколько угодно.

Кабаков сидел у повозки, свесив руки между колен, и смотрел в сторону города.

Баню в тот вечер не топили.

Никто ничего не спросил. Чумак, который обычно спрашивал обо всём, достал губную гармошку из трофеев, повертел её и убрал обратно.

Утром пришёл приказ: на Вислу.

Я построил роту у дороги. В первый раз — сам, перед строем, без Карасёва.

Строй стоял в три шеренги, по взводам. Яценко со своими на правом фланге. Отделение Недоли — в первом взводе, ближе ко мне. Бартош стоял с винтовкой и смотрел прямо перед собой. Кабаков с «пилой» на плече. Митька — рядом со мной, на шаг сзади, с термосом.

Второй взвод. Лейтенант с двумя орденами.

Третий взвод. Младший лейтенант, которого прислали неделю назад. Я видел его второй раз в жизни.

Повозка Синицына. Ласточка. Вострикова с сумкой — на левом фланге, сама по себе.

Новички. Человек двенадцать, тех, что пришли у Буга. Фамилий их я пока не знал.

Я посмотрел на них. Они смотрели на меня. Они видели лейтенанта с обрезом на бедре в кобуре из офицерского седла.

Я посчитал их. Восемьдесят четыре.

Пересчитал. Сошлось.

Вислу переходили первого августа, днём, когда первый эшелон уже зацепился за тот берег.

Лодки сапёрные, плоскодонные, на шесть человек с гребцами. Бартош сел на корму, взял весло у сапёра, и сапёр не стал спорить. Жумабаев сидел посередине и держался за борта обеими руками. Чумак молча подсунул ему под колени пустую канистру.

Река в этом месте широкая, жёлтая, с песчаными косами. Течение на вид было никакое.

— Ленивая, — сказал Бартош. — Такая утопит и не заметит.

Он держал лодку наискось, против воды, и нас снесло ровно туда, куда он целился, — к ивняку, где сапёры уже вбили колья.

Фольварк стоял в трёх километрах от реки, на пологом бугре.

Господский дом из красного кирпича, с белыми колоннами у крыльца. За домом — парк, старые липы, пруд, затянутый ряской. Вдоль двора — два длинных хлева из дикого камня, стены в метр толщиной. В конце двора, ближе к полю, — сарай. Поляки называли его стодолой. Кирпичный, метров сорок длиной, под черепицей. В стенах — решётки из кирпича, выложенные ёлочкой, для продуха. Ворота на две стороны: одни к нам, во двор, другие — на запад, в поле. За полем, в восьмистах шагах, стоял сосняк.

У дороги, отдельно, — кузня. С горном, мехами и наковальней на дубовом пне.

Я обошёл фольварк два раза. Потрогал стены хлевов. Посчитал окна в доме, двери в сарае, ступени в подвал. Постоял в воротах стодолы и посмотрел на сосняк.

Стены. Впервые с Люблина — настоящие стены. Голова сама начала раскладывать: кто где, откуда придут, куда уйдут, где мёртвая зона. В степи моя наука молчала полтора года. Здесь она проснулась и потянулась.

Расставились к вечеру. Первый взвод Яценко — в господском доме и парке, окна на поле. Второй взвод лейтенанта Ракитина — в стодоле и западном хлеву. Третий — в восточном хлеву, в резерве. Кабаков с «пилой» — на чердаке господского дома, оттуда видно всё поле до сосняка. Бронебойщики — по углам хлевов. За хлевами окопались две полковые пушки. КП роты — в подвале дома, там было сухо и пахло яблоками.

Фомичёв нашёл кузню раньше, чем КП. Когда я туда заглянул, он стоял у наковальни и гладил её ладонью, как гладят коня.

— Хорошая, — сказал он. — Шведская. Сто лет ей.

Он повернулся ко мне.

— Товарищ лейтенант. Дайте ружьё.

Я дал. Он взвёл правый курок и поднёс к уху. Спустил на пальце. Взвёл ещё раз.

— Садится.

— Прослужит.

— Вы это в Люблине говорили.

— И сейчас говорю.

Фомичёв посмотрел на горн, на мехи, на наковальню. Потом на меня. Вернул обрез и пошёл разбирать завал в углу кузни, бормоча про себя что-то о людях, которые возят за собой больного и не дают его лечить.

Немцы пошли девятого.

Пленный, взятый в первый же день, бфл одет в чёрную танковую куртку. На манжете — лента с вышитой надписью.

— «Герман Геринг», — прочитал Грачёв.

— Сам? — спросил Мамедов.

— Дивизия его имени.

— Лётчики, а воюют на танках, — сказал Чумак. — Как моряки в пехоте.

— Это ты про себя?

— Про себя я молчу.

Девятого танки вышли из сосняка в шесть утра. Пять — четвёрки, с экранами на бортах. За ними — пехота в пятнистых куртках, редкой цепью. Танки шли не прямо на фольварк, а наискосок, к стодоле. С поля стодола была единственным местом, где можно укрыться от пушек за хлевами.

Полковые пушки ударили с восьмисот. Одна четвёрка встала и задымила. Остальные открыли огонь по хлевам. Камень держал. Метровый дикий камень держал снаряд, как бетон.

Кабаков с чердака дал длинную по пехоте. Цепь легла. Танки дошли до середины поля и остановились, постреливая. К полудню отошли в сосняк. На поле остались две четвёрки.

Десятого пошли снова, с утра и до вечера, трижды. Справа, у соседей, весь день гремело. После обеда оттуда на поле выкатились три «тридцатьчетвёрки» с белыми орлами на башнях — поляки. Они ударили немцам во фланг и ушли обратно, оставив на поле ещё одну горящую четвёрку.

В третий раз немцы пришли в сумерках. Танк подошёл к стодоле с запада, вплотную, и в упор бил по воротам, пока ворота не рухнули. Пехота пошла за ним.

Ракитин повёл своих в контратаку прямо через двор, к восточным воротам стодолы. Бежал первым, как всегда. Я видел это с крыльца дома. Немецкий пулемёт ударил из ворот, и второй взвод лёг посреди двора. Ракитин не встал.

Взвод отполз в западный хлев. Немцы закрепились в стодоле. Танк постоял у её стены и ушёл в темноте обратно к сосняку.

Через полчаса ко мне в подвал спустился ракитинский связной. Он держал в руках пилотку. В пилотке лежали два ордена.

— Вот, — сказал связной. — Он велел, если что, — вам.

Я отдал их Синицыну. Синицын завернул ордена в чистую портянку и положил в каптёрку.

Грачёв вписал в лист: «Лейтенант Ракитин, командир второго взвода. 10 августа 1944 г. Фольварк за Вислой».

Карасёв позвонил в десять.

— Сарай немец держит?

— Держит.

— Утром танки пойдут от него. Из-за его стены их пушки за хлевами не достанут. Сарай к утру нужен.

— Возьмём ночью.

— Чем помочь?

— Миномётами. По западным воротам и по полю перед ними. В полночь. Пять минут.

— Будут.

Он положил трубку. Я поднялся во двор и собрал людей за восточным хлевом.

Стодолу было видно на фоне неба. Длинная, тёмная, с провалом западных ворот. Восточные ворота, наши, были приоткрыты. Внутри у них стоял пулемёт — днём он положил второй взвод. С южного торца к стодоле примыкал дощатый навес под телеги.

— Немцев там человек пятнадцать, — сказал я. — Пулемёт — у восточных ворот, на нас. Кто-то на сеновале. Ворота не трогаем: в воротах нас ждут. Кабаков. «Пилу» — в восточный хлев, в крайнее окно. В полночь, с миномётами, бьёшь по восточным воротам. Пока бьёшь, пулемётчик смотрит только на тебя. Второй взвод — в западном хлеву. Кто побежит из западных ворот в поле — ваш. Третий взвод — к северному торцу, шуметь. Гранаты в продухи не кидать. Там сено.

Третий взвод кивнул. Его младший лейтенант записал всё в блокнот, хотя записывать было нечего.

— Отделение Недоли — со мной. Под навес.

Ерёмин стоял рядом, держал в руке лом.

— Под навесом в стене была дверь, — сказал он. — Заложили. Кирпич в полкирпича, раствор известковый, сырой. Лет десять как. Ломом возьму.