Подворотня соседнего дома выходила во двор-колодец. Двор отделяла от двора углового дома кирпичная стена в два метра. По верху стены было зацементировано битое стекло.

Бартош сложил вчетверо плащ-палатку, бросил на стекло и подставил спину. Первым перелез Дуров, за ним Чумак. Дуров спрыгнул, присел и махнул рукой.

Я пошёл третьим. Правое бедро на стене напомнило о себе, но держало.

Двор углового дома был тесный. У колонки стоял немецкий мотоцикл с коляской. Двое немцев грузили в коляску швейную машинку «Зингер»; автомат лежал на руле.

Дуров выстрелил. Первый выронил машинку и рухнул рядом. Второй потянулся к автомату. Чумак дал короткую очередь, и немец навалился на коляску.

На улице всё так же перекликались два пулемёта: немецкий из окна и наша «пила» из-за бронетранспортёра. Наверху наших выстрелов не услышали.

Чёрный ход вёл на лестницу. Лестница была деревянная, крашеная, со стёртыми ступенями. Из аптеки на лестницу выходила дверь.

— Остапчук, Чумак — у аптеки, — сказал я. — Недоля, Круглов, Грачёв, Харитонов — третий этаж, по моей команде. Бартош, Ерёмин, Дуров — со мной.

Мы поднялись на площадку второго этажа. Пулемёт стрелял за стеной, так близко, что с потолка сыпалась побелка.

Ерёмин положил ладонь на стену у двери. Подержал.

— Пулемёт у окна. Двое. Дальше кто-то ходит.

Дверь в квартиру была дубовая, двустворчатая, с медной ручкой. Петли — внутри. Открывалась она внутрь.

Я встал в метре от косяка, со стороны ручки. Бартош встал со стороны петель. Дуров — ниже, на ступенях, лицом к третьему этажу.

Пулемёт за стеной замолчал. Меняли ленту. За бронетранспортёром «пила» тоже замолчала — Кабаков ждал.

Я кивнул.

Бартош ударил сапогом в замок. Створки распахнулись.

Комната была большая, с роялем, с портретом какого-то усатого пана на стене. На подоконнике стоял MG-34. Первый номер, опустившись на колени, заправлял ленту; второй подавал. Пулемётчик увидел меня и рванул оружие на себя, разворачивая ствол. Тяжёлый MG полз медленно.

Я шагнул в проём и выстрелил из правого.

Сноп ударил пулемётчика в грудь; падая, он стащил MG с подоконника.

Второй номер выронил ленту и поднял руки. Поднял высоко, до потолка.

Из дальней комнаты выскочил третий с пистолетом. Выстрелил. Пуля ударила в косяк, на ладонь от головы Бартоша. Бартош выстрелил из винтовки от бедра. Третий упал в дверях дальней комнаты.

В ушах у меня стоял звон. Комната была ватная. На плечо мне легла рука. Дуров поднялся с лестницы и считал.

На счёте «десять» сквозь звон начали пробиваться другие звуки. Я вытряхнул стреляную гильзу, вставил патрон из кармана и защёлкнул обрез.

— Недоля! Третий этаж! — крикнул я в лестницу.

Наверху загремели сапоги.

Второй номер стоял с поднятыми руками и смотрел на обрез, не отрываясь.

— Ерёмин, этого вниз. К Чумаку.

Ерёмин повёл пленного. Тот шёл по лестнице и всё оглядывался.

Я подошёл к окну. Отсюда была видна вся улица.

За бронетранспортёром Кабаков поднял голову. Я махнул ему каской. Он махнул в ответ.

На правой стороне люди второго взвода перебегали от подъезда к подъезду. Лейтенант бежал первым. Я бы так не сделал, но у него получалось.

Слева, во дворах, работал Яценко. Его не было видно. Слышно было — граната, пауза, очередь, пауза, граната. Ровно, как по метроному. Потом из окна второго этажа дома напротив высунулась рука с пилоткой и помахала. Чисто.

Я смотрел на улицу сверху, как на схему. Отделения входили в подъезды без моих команд. Рота работала.

В конце улицы, за перекрёстком, из переулка выползла немецкая самоходка, приземистая, без башни. Постояла, повела стволом. Ударила в дом на правой стороне. Посыпался кирпич. Лейтенант второго взвода затащил своих в подворотню.

— Митька. К третьему взводу. Пусть ведут бронебойщиков на второй этаж аптеки, вот в это окно.

Митька убежал.

Бронебойщикам не пришлось стрелять. С главной улицы, грохоча, вывернула «тридцатьчетвёрка». Самоходка дала задний ход и ушла в переулок. Танк остановился у перекрёстка, довернул башню и пошёл за ней.

Сверху загремели шаги. Спустился Недоля.

— Третий этаж — чисто. Чердак — чисто. На чердаке был наблюдатель. Ушёл по крышам.

— Хорошо. Держи этаж.

Через полчаса улица была наша.

В квартире с роялем было на что посмотреть. Пулемёт MG-34 с погнутым кожухом. Две коробки лент. Ранцы. И чемодан, который немцы собирали, видимо, не один день.

Синицын приехал на Ласточке и описывал содержимое чемодана, раскладывая вещи на рояле.

«Чулки дамские шёлковые — 9 пар. Сахарница серебряная — 1. Ложки серебряные — 6. Бумажных злотых — пачка, в растопку. Водка польская „Выборова“ — 2 бут. Сардины португальские — 7 банок. Патефон с пластинками — 1. Пластинок — 11, из них одна треснутая».

Митька перебирал пластинки. Читал вслух названия, по слогам.

— Шо-пен. Это кто?

— Поляк, — сказал Грачёв. — Композитор.

— Хороший?

— Хороший.

Митька отложил Шопена отдельно.

Из подвала поднялась хозяйка квартиры. Седая, в чёрном платье, с ключами на поясе. Она остановилась на пороге и посмотрела на рояль. Потом на сахарницу.

Синицын проследил её взгляд. Взял сахарницу и ложки, протянул ей.

Хозяйка взяла. Сказала что-то длинное по-польски. Грачёв развёл руками. Мамедова поблизости не было.

Синицын вычеркнул строку и написал ниже:

«Сахарница серебряная — 1, ложки — 6. Возвращены владелице. Основание — по-честному».

Внизу, в аптеке, Вострикова стояла у прилавка перед стариком-аптекарем в пенсне. Он не говорил по-русски. Она не говорила по-польски.

— Иодум, — сказала Вострикова, вспоминая что-то из курсов. — Бисмутум. Бинты… как это. Фасция.

Аптекарь поправил пенсне. Ответил по-латыни. Полез на верхнюю полку.

Через пять минут у Востриковой была полная сумка: йод, марля, вата, коробка с ампулами. Их названия аптекарь переписал ей на бумажку по-латыни. Аптекарь проводил её до двери и поцеловал руку.

— Он что, теперь мне жених? — спросила Вострикова у Грачёва.

— Нет. Здесь так прощаются.

— Жалко, — сказала Вострикова и пошла к раненым.

Вечером у бронетранспортёра Харитонов открыл свою тетрадь.

— Шестьдесят шесть, — сказал он. — Со звёздочкой.

— Пятьдесят девять, — сказал Синицын, не поднимая головы. — И шесть отдельной графой. Звёздочек в «Учоте» не бывает.

— А в ведомости бывают.

— Ведомость у тебя личная. А «Учотъ» теперь ротный. С печатью.

Печати у Синицына не было. Но спорить с ним Харитонов не стал. Он поставил возле «66» ещё одну звёздочку, поменьше, — на всякий случай.

Двадцать четвёртого Люблин взяли.

Роту поставили на южной окраине, на шоссе, которое уходило к Замостью. Мы шли по обочине, и слева от дороги потянулась колючая проволока.

Проволока шла в два ряда, на бетонных столбах, загнутых внутрь. За ней стояли бараки. Деревянные, тёмные, одинаковые, ряд за рядом. Над ними — вышки. На одной вышке ещё висел прожектор. Дальше, в глубине, стояла труба. Квадратная, кирпичная.

Ворота были открыты. Возле них стояли наши часовые и курили.

Роту не останавливали. Но шоссе шло вдоль проволоки долго, и мы шли вдоль неё.

У дальнего края лагеря к дороге выходил склад. Широкий барак с распахнутыми дверями. Синицын шёл рядом с повозкой и заглянул туда. Остановился.

Внутри была обувь. От пола до стропил. Ботинки, туфли, детские сандалии, сапоги, галоши. Кучей. Без пар.

Синицын привычным движением открыл «Учотъ». Достал карандаш. Написал: «Обувь —».

И остановился.

Карандаш постоял над бумагой. Синицын закрыл тетрадь и убрал её за пазуху. Взял Ласточку под уздцы и пошёл дальше.

Ближе к трубе, у самой проволоки, стоял длинный деревянный барак с низкой двускатной крышей. С торца к нему примыкала кирпичная пристройка. Над дверью была надпись готическими буквами. Кабаков остановился и посмотрел на неё.