Я вспомнил межу и скирду.

— Пулемёты — в траншею, — сказал я. — На гребень не лезть. На гребне — только наблюдатели, по двое. Танки полезут — пусть переваливают. Как перевалят — они наши. Пехоту — отсекать от танков. Без пехоты танк в траншею не пойдёт.

Яценко посмотрел на меня удивлённо.

— Это вас в Сталинграде так учили?

— На курсах. Агроном один научил.

Сорокапятку затащили на гору к часу дня — по яру, на верёвках, всем расчётом. Верёвку вязал Бартош, узлом, который держит, пока ты живой. Командир орудия, молодой лейтенант-артиллерист, поставил пушку на самом гребне, правее нас, у вершины яра.

— Отсюда до лесополосы всё видно, — сказал он.

— Вас тоже, — сказал я.

— Пушке надо видеть.

Спорить с артиллеристом о пушке было не моё дело. Я не стал.

Немцы пошли в три часа.

Первыми из лесополосы вышли танки — шесть. За ними — три низких, приземистых, без башен: штурмовые орудия. За ними, в пшенице, пехота, цепью. Танки шли медленно, раздвигая пшеницу, и за каждым оставалась тёмная полоса примятых колосьев.

Сорокапятка на гребне открыла огонь на восьмистах метрах.

Первый снаряд ушёл в пшеницу. Второй тоже. Третий попал: передний танк дёрнулся, повернулся на месте и встал. Гусеница легла за ним в пшеницу.

Штурмовое орудие остановилось. Постояло. Выстрелило.

Разрыв лёг перед сорокапяткой. Второй — рядом с ней. Третий — в неё.

Я смотрел из траншеи, как сорокапятку подбросило и опрокинуло на станину. Колесо откатилось в сторону и покатилось вниз по склону, к реке, подпрыгивая на кочках.

Танки шли дальше. Пехота за ними пригибалась в пшенице.

На четырёхстах метрах по пехоте ударил Кабаков. Немецкая «пила» рвала пшеницу на уровне пояса, и колосья летели в воздух. Пехота залегла. Второй пулемёт взвода ударил правее. Пехота отползла.

Танки дошли до гребня одни.

Первый перевалил через гребень левее нас. На миг он встал на дыбы, задрав нос в небо, и показал днище. Из третьего отделения по днищу ударило противотанковое ружьё — раз, второй. Танк рухнул на передние катки и задымил.

Второй танк остановился на самом гребне, не переваливая. Башня повернулась, ствол опустился и пошёл искать. Траншею он не видел: траншея была ниже, за перегибом, и между ним и нами лежал бугор. Он выстрелил наугад, по склону. Разрыв ушёл вниз, к реке.

Без пехоты танк дальше не пошёл. Постоял. Попятился.

В этот момент через реку ударила наша артиллерия. Разрывы встали в пшенице, среди залёгшей пехоты, и по полю поползли чёрные дымы.

Танки и штурмовые орудия уходили к лесополосе задом, не подставляя борт. Два танка остались: один на гребне, горящий, другой в поле, без гусеницы. Из второго вылезли танкисты и побежали в пшеницу.

Весь бой занял сорок минут. Обрез за эти сорок минут так и не понадобился.

Жумабаева принёс к нам Круглов.

Точнее, Жумабаев приполз сам — от разбитой сорокапятки, по склону, мимо горящего танка, — а Круглов, увидев его, вылез из траншеи и втащил за шиворот. Артиллерист был весь в земле и мелу, без пилотки, с разбитой скулой. Кровь на скуле засохла чёрной коркой. В обеих руках он держал прицел от своей пушки, прижимая его к груди, как держат что-то живое.

— Расчёт? — спросил я.

Он помотал головой. Потом сказал:

— Никого.

— Лейтенант?

— Никого.

Он сел на дно траншеи, привалившись к стенке, и положил прицел на колени. Митька дал ему флягу. Он сделал два глотка, остальное вернул.

— Жумабаев, — сказал он. — Наводчик.

— Пушки нет, — сказал Кабаков.

Жумабаев посмотрел на прицел у себя на коленях.

— Прицел есть.

Трофеи Синицын принимал до вечера. Принимал вслух, с «Учотъом» на колене, в том самом третьем блиндаже, который оказался складом.

Этот немец не голодал. Этот немец жил сыто, прочно и с запасом.

— Консервов мясных — сорок две банки. Ливерной колбасы в тюбиках — тридцать тюбиков. Хлебцев сухих — ящик. Шоколаду — вот, — Синицын поднял круглую жестяную коробку с надписью, — «Шокакола». Двенадцать коробок. Сигарет — четыре блока. Вина французского — шесть бутылок, одна битая. Мёду искусственного — банка. Мыла — восемь кусков.

— Мыла, — повторил Кабаков тоном человека, получившего долгожданную посылку.

— Пулемёт немецкий новый — один, — продолжал Синицын. — С запасными стволами — два ствола в футлярах. Лент — одиннадцать коробок.

Фомичёв уже снял кожух, вынул ствол и разглядывал затвор на свет.

— Короб — штампованный. Крышка — штампованная, — сказал он с уважением. — Фрезеровки мало. Вот это — завод. Такое можно клепать тысячами.

— Хорошо это или плохо? — спросил Недоля.

— Для них хорошо, — сказал Фомичёв. — Для нас — поучительно.

Харитонов сидел в углу и что-то писал в своей тетрадке. Синицын закрыл «Учотъ», посмотрел на меня и доложил:

— Расход по обрезу за день — два. В упор. Остаток — семьдесят пять. Два в стволах, четыре у вас в карманах, шестьдесят девять в ящике.

— Семьдесят шесть, — сказал из угла Харитонов, не поднимая головы.

Синицын повернулся к нему медленно, как поворачивают тяжёлую пушку.

— Неприкосновенный, — сказал он, — это запас.

— Он же патрон, — сказал Харитонов.

Митька тем временем открыл коробку «Шокаколы» и отломил кусок. Шоколад был тёмный, твёрдый, как подошва. Митька откусил, пожевал и замер.

— Горько, — сказал он. Подумал. Откусил ещё. — Горько же. Кажется.

Кабаков посмотрел на него внимательно.

— Кажется или горько?

— Кажется, горько, — сказал Митька и сунул остаток в карман, на потом.

Ночью жара не спала. Мел за день нагрелся и теперь отдавал тепло, как печь после протопки. Ерёмин назвал его лежанкой. Никто не ответил.

Воду носили с Донца по цепочке. Первые стояли у воды, в ивняке, последние — в траншее. Цепочка шла по той же битой тропе вдоль яра, по которой немец ходил за водой, — теперь по ней шли мы, в пяти шагах друг от друга. Фляги шли вверх полными, вниз — пустыми. Митькин термос с двумя чурочками шёл вверх отдельно, в руках, чтобы не расплескать.

— Горячее удержит, — сказал Ерёмин, когда термос дошёл до траншеи. — Холодное вот тоже держит. Повезло.

Я прошёл по траншее от яра до камня. Наблюдатели на гребне сменялись каждый час. Степь за гребнем лежала тёмная, тихая, и где-то в её глубине, за лесополосой, ворчали моторы. Немец подтягивал силы.

Жумабаев не спал. Он сидел у стенки траншеи, у самого гребня, и смотрел поверх бруствера в степь. Прицел лежал у него на коленях, завёрнутый в тряпку. Иногда он поднимал голову и смотрел не прямо, а по сторонам — туда, где за краем степи ничего не было видно.

— Чего смотришь? — спросил я.

— Далеко видно, — сказал он. — Ночью далеко.

Я сел рядом и тоже посмотрел. Степь была чёрная, и в ней не было ни одного огня.

Я не видел там ничего. Жумабаев продолжал смотреть.

Танки вышли из марева в начале десятого.

С утра степь за нашей траншеей дрожала, как воздух над плитой. Лесополоса на горизонте то поднималась, то опускалась, то расплывалась совсем. Из этой дрожи и вышли танки — сначала тёмные пятна, потом пятна с башнями. Семь. За ними — пехота, точками в пшенице.

— Седьмая, — сказал Харитонов. — За трое суток.

Он считал контратаки в той же тетрадке, что и выстрелы, только на другой странице.

Я поднял бинокль. Танки были большие, чёткие, с белыми номерами на башнях. Шли медленно, на малом газу, раздвигая пшеницу. До переднего было метров четыреста. Может, чуть больше.

— Митька. Ракету.

Митька вынул ракетницу и зарядил красную. Красная была сигналом для всех: для двух сорокапяток, которые полковые артиллеристы прошлой ночью закатили за наш правый фланг; для двух ПТР третьего отделения; для Кабакова с его «пилой». Огонь по красной — все разом.

— Семьсот, — сказал рядом Жумабаев.

Он стоял у стенки траншеи и смотрел не в бинокль, а просто так, прищурившись, из-под ладони.