— Ваша воля, Эль-Эльйон, — пропел атримен, не смущаясь такой бескомпромиссной постановкой вопроса.

Жестом фокусника он достал из широченного шёлкового рукава старинный свиток — набор бамбуковых полосок, скреплённых кожаными ремешками. Лёгкий пасс и едва видимые письмена ярко засветились. Свиток завис в воздухе и он, раскинув руки, с отрешённым видом закрыл глаза.

Боги, внимательно наблюдавшие за его действиями, поражённо переглянулись. Всем кто был вхож и не вхож в сферу искусства был известен удивительный театр Инасееко.[135] И это при том, что достать билеты на его очень редкие и неприлично дорогие представления (плата взималась только жезлами силы) было совершенно нереально, — ведь их рассылал сам загадочный певец, и чем он при этом руководствовался было тайной за семью замками. Но никому даже не приходило в голову, что хозяин Инасееко и есть обладатель того волшебного голоса, легенды о котором ходили по всем двенадцати временным континуумам.

***

При первых же звуках чудеснейшего пения, казалось, что весь подлунный мир потрясённо замер и это не было плодом разыгравшейся фантазии. Вокруг Аспида происходили удивительные метаморфозы. Замолчали птицы и насекомые, присмиревший ветер улёгся на ветки близлежащих деревьев, и даже вода приглушила свой бег. Фонтаны застыли ледяными изваяниями, а бурные речки, берущие начало в голубой жемчужине, будто старались передвигаться на цыпочках. Казалось, даже луна заслушалась и остановила свой бег в вышине.

Со всех четырёх сторон по лестницам огромнейшего амфитеатра поднимались самые разные существа. Скользили призрачные нимфы и дриады, топали подкованными сапожками крошечные гномы и пыхтели неуклюжие тролли-великаны, а среди множества сказочных персонажей шли вполне реальные животные. Неуклюже карабкались по ступеням ленивцы, огненными стрелами мелькали лисицы, серыми тенями скользили волки и гордо вышагивали разнокалиберные кошки в окружении шустрой мелочи. Не отрывая взгляда от певца, парящего над озером, зрители чинно рассаживались по скамьям и вскоре их ряды ещё пополнились.

Привлечённая волшебным пением в небе показались целая флотилия воздушных корабликов. Их оказалось так много, что они окружили террасу плотным кольцом. Правда, никто из придворных Сияющего двора не переступал невидимую воздушную границу, хотя все подходы к ней были плотно забиты.

Тем временем, ничего не видя и ничего не слыша, Аспид продолжал петь, и его зачарованных зрителей попеременно бросало то в жар, то в холод. Они взирали на него так, будто от него зависела их жизнь.

Поначалу пение того, кого называли Унико, было хоть и прекрасным, но хаотичным. Словно божественный художник бросал отдельные мазки на полотно, используя вместо красок палитру чувств. В его голосе звучало:

— то озарение отчаявшегося учёного, то плеск воды в ручейке;

— то безумная ярость воина, то капелька росы на кончике листа;

— то крик страсти на пике наслаждения, то свежесть весеннего утра;

— то тихое умиротворение матери у колыбели ребенка, то басовитое жужжание шмеля.

Наконец, голосовое полотно обрело завершённость. Многообразие мазков слилось в единую картину и, взорвавшись мощным крещендо, перешло в печальную, рвущую душу песнь.

Искушённые знатоки, восседающие на корабликах, восхищённо выдохнули. Они сразу же признали знаменитую песнь Сотворения мира, о которой ходило множество слухов, но слышать которую повезло лишь считанным единицам.

____________________________

[1]Терии – до Юлиана существовала только искусственная раса богов-гермафродитов. Они были уничтожены богами Равновесия, которые опасались их необузданной жестокости, вызываемой внутренней нестабильностью. Персонаж из дилогии «Вампирские сказки о любви».

***

Настроение дождя

Что есть пение? По сути, ничто. Звук. Банальное сотрясение воздуха.

В чём же фишка?

В Мастере. Лишь он один имеет ценность. Он не поёт, а играет на потаённых струнах души и его потрясённых слушателей бросает то в жар, то в холод.

Мастер. Кто он?

Бог и дьявол в одном лице. Силой своего таланта он возносит слушателей в такие горние высоты, что мир обыденного отступает. Он поёт и больше не нужны декорации, чтобы в полной мере ощутить ужас смерти и ликование возрождения.

Дьявольский дар.

Божественный дар.

И ангел в теле Квазимодо - глупое человеческое сердце, разбитое напополам.

***

Разговоры смолкли, и вскоре потрясённые слушатели позабыли обо всём. Набрав полную силу, голос легендарного певца то увлекал их за собой в пучину падения, дрожа от непереносимого отчаяния, то ликовал, вознося к сияющим горним высотам.

И постепенно перед мысленным взором слушателей начали разворачиваться одна картина за другой. Своей трагичностью они выворачивали души наизнанку, а неумолкающий голос Унико всё рисовал и рисовал взлёты и падения Изначального. Его бесконечное отчаяние, когда он очнулся во тьме Мироздания; его тернистый путь к познанию самого себя и как следствие возникновение света и тьмы. И наконец осознание своего одиночества и первые пробы в сотворении себе подобных.

Это было не пение, а волшебство в чистом виде. Наичистейший восторг, причиняющий боль своим совершенством. Путеводная нить, ведущая по тончайшей грани между светом и тьмой.

Но даже находясь во власти чудесного пения, Лазарь не сводил взгляда с неподвижного тела сына и его лицо попеременно озаряли то надежда, то страх.

Принц Хаоса, тем временем, не скрываясь, плакал и алмазные капельки его слёз, срываемые порывами тёплого влажного ветра, оседали на нежных лепестках, кружащихся вокруг него цветочных вихрей. Лишь сейчас он осознал всю неотвратимость своей потери и горько оплакивал погибшую возлюбленную.

Адлигвульфы и женщины застыли изваяниями; жили лишь их лица, отражающие череду бушующих чувств. Божественное пение было не для смертных детей Изначального, которые в силу своего несовершенства были наиболее подвержены влиянию света и тьмы. Но и душевная буря восьмёрки постепенно затихала, уступая место безмятежной отрешённости.

Среди всего этого водоворота возвышенных чувств лишь повелителю Адской Бездны по-прежнему приходилось несладко. Он до последнего сопротивлялся, но от волшебного пения не было защиты. Голос Унико выворачивал его буквально наизнанку, причём не только в переносном смысле. Чтобы скрыть свою слабость, он отступил в укромный уголок и упал на скамейку.

«О, мать моя Тьма! Нужно было делать отсюда ноги, пока не поздно!.. Неужели на свете есть идиоты, которые по своей воле рвутся слушать распроклятого атримена?!» — простонал лорд Ваатор и согнулся от очередного рвотного спазма. — Скотина! — рявкнул он. — Заткнись хоть на мгновение, чтобы я мог перерезать тебе глотку!» Единственно, что его поддерживало — это мысль, что певец когда-нибудь замолчит и пытка кончится.

Увы! Это были ещё цветочки. Когда Унико перешёл к главному, и его голосом запела сама Любовь — великая и непостижимая во всех своих проявлениях, вот тогда повелителю Адской Бездны пришлось по-настоящему туго. Не знающий жалости палач, потрясённый до глубины души, больше был не в силах сопротивляться. Ваатор вскочил и на его месте ударил ввысь столб вихрастого пламени. Весело хохоча, в нём заплясал беззаботный огненный фейри.

Это зрелище привело в чувство принца Хаоса. Поняв, что взбешённый Лазарь собирается прикончить сошедшего с катушек повелителя Адской Бездны, он накрыл беднягу силовым саркофагом и тот, зашипев, без чувств упал на каменные плиты. «Не нужно, братишка! — поспешно проговорил Николс, видя, что Лазарь не отказался от своего намерения. — Ваатор вполне вменяем. Просто у него временное помешательство, вызванное нравственной перегрузкой. Но при его работе такая встряска пойдёт ему только на пользу».