Я поставил курки на предохранительный взвод, зарядил два, закрыл и сунул обрез под шинель — прикинуть, как ляжет. Легло отлично: не видно, не мешает, не цепляется.

— Слышь, — Кабаков смотрел на меня с искренним интересом. — А ты вообще-то из него попадёшь?

— Проверим.

— Когда?

— Как только кто-нибудь окажется в трёх метрах и будет мне не рад.

Ответ Кабакова устроил.

Зотов пришёл, когда мы уже сворачивались, и принёс новость.

— Завтра дом сдаём.

Подвал загудел.

— Как сдаём⁈ — вскинулся Митька. — Мы его брали!

— А сдаём соседям. Нас переставляют левее, на угол, там у второй роты дыра, — Зотов оглядел нас без всякого выражения. — И ещё. Немец сегодня к соседям в подвалы лазил. Ночью. Тихо лазил, без стрельбы.

Я поднял голову.

— Много?

— Пятеро. Ушли, как пришли. У соседей из потерь трое и стыда полные штаны.

Вот это уже интересно. Ночная работа малой группой, тихо, без шума, по подвалам — это не пехота. Пехота ночью спит и правильно делает. Это кто-то, кому нравится темнота и кто понимает, что в этом городе главные дороги идут не по улицам, а под ними.

— На нашем участке лазили? — уточнил я.

— Пока нет.

— Полезут.

Зотов повернулся ко мне.

— С чего взял?

— С того, что с соседями получилось, — я застегнул шинель. — У кого получилось, тот приходит снова.

Ефрейтор пожевал губами, покивал и ушёл распоряжаться постами — но, как я заметил, пары часовых на ночь добавил.

Разумный человек.

Ночью я лежал, слушал мерное уханье за стеной, и в темноте до меня дошёл запоздалый вывод. Завтра в комнате я подниму эту штуку и нажму. Двенадцатый калибр в замкнутом помещении — это не выстрел, а удар по башке изнутри. Оглушит, вспышка собьёт ночное зрение, а в комнате повиснут пороховые газы. На сколько именно — заранее не угадаешь.

То есть я собственными руками сделал оружие, которое на несколько секунд превращает меня в оглушённого, плохо видящего дурака с разряженной наполовину палкой.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Значит, входить вторым нельзя — только первым, сразу уходить в сторону, а рядом нужны чужие уши. Тюрин. Он и так молчит, ему привычно работать без слов.

План меня устроил, и я с чистой совестью собрался спать.

Вошь пошла по спине не спеша, деловито, как хозяин по своему участку.

— Кабаков, — окликнул я вшебоя. — Не спишь?

— Не, — отозвался угол. — Обижаю.

— Возьмёшь в долю?

— Приходи, — разрешил он. — Только своих неси. Мои занятые.

Так закончился мой четвёртый день в Сталинграде. Я похоронил чужого отца, соврал чужой матери, получил в подарок семь патронов и сделал из чужого ружья то, чем здесь пользоваться не принято.

И ни секунды за весь день не жалел, что попал сюда.

Дом мы сдали соседям утром. Перед уходом я в последний раз прошёл его от торца до чердака. Было жалко. Хороший был дом. Мы в нём знали каждую дырку.

Сдавали лейтенанту из второй роты, лопоухому и деловитому. Я показал ему заваленную дверь чёрного хода, объяснил, что человека она не пропустит, а гранату вполне, и посоветовал заложить как следует.

— Учтём, — отмахнулся лейтенант, глядя мимо меня.

Учтёт, конечно. Прямо сейчас всё бросит и заложит.

Новая позиция была хуже. У второй роты, по выражению Зотова, имелась дыра в углу квартала. По-моему — два подвала, соединённых бывшей котельной, и три хода наружу. Наши держали один.

Я обошёл её дважды, и оба раза мне не понравилось одно и то же.

— Вот тут, — я показал Зотову на низкий лаз в дальнем конце, полузаваленный кусками перекрытия. — Отсюда придут.

— С чего?

— С того, что я бы пришёл отсюда.

Ефрейтор посветил в лаз, потом посмотрел на меня.

— Мы его завалим.

— Завалить не выйдет, там перекрытие держится, вся стена сядет, — я присел, померил проём ладонями. — Надо не заваливать. Надо чтоб он остался, но был неудобный.

Полчаса мы с Тюриным и Грачёвым таскали в лаз всякую дрянь: битый кирпич, куски рам, кровельное железо, ржавую кроватную сетку. Не завал — просто мусор. Через такое можно пролезть, но нельзя пролезть тихо.

— Всё равно пролезут, — заметил Грачёв.

— Пролезут. Но зазвенят.

Он перевёл взгляд с груды железа на меня. В очках у него что-то щёлкнуло.

— Это же как… — он поискал слово. — Как колокольчик на двери в лавке.

— Молодец. Только не говори этого при Митьке, он до утра будет шутить про лавку.

Сапожника звали Ерофей Гуськов, и он был во второй роте богом. Через час после переселения я уже спрашивал, кто тут чинит сапоги. У нас во взводе такого не было. У соседей был.

Гуськов сидел на ящике, между колен держал чей-то развалившийся сапог и разговаривал не с хозяином, а с сапогом.

— Ну и как тебя носили, а? — спрашивал он у сапога. — Как тебя носили, я тебя спрашиваю?

Сапог не отвечал.

— Ерофей, ты долго? — маялся хозяин.

— Я долго, — не поднимая головы, отвечал сапожник. — Я, Сеня, долго, потому что ты сапоги не носишь, а мучаешь. Ты ногу-то береги. Нога у тебя одна.

— Две.

— Одна, — отрезал Гуськов. — Вторая тоже одна. Больше не выдадут.

Моим он вынес приговор мгновенно и без вопросов:

— Портянку не так мотаешь. У тебя пятка гуляет.

— Не гуляет.

— Гуляет. Ты подойди через недельку, я тебе скажу, где гуляет. По мозоли и скажу.

Я решил и впрямь прийти через недельку… Не из-за мозоли — просто мужик, который в Сталинграде всерьёз воюет с чужими портянками, заслуживает уважения.

К вечеру мы обжились. Митька нашёл где-то дверь и приспособил её вместо нар. Кабаков занял угол у несущей — я оценил, что он выбрал место сам и правильно, без всяких моих подсказок. Мамедов из соседнего отделения принёс котелок с чем-то горячим, к чему я не рискнул применять слово «суп», но что было безусловно съедобным и даже вкусным, особенно если заедать трофейным огурчиком.

— Слушай, зачем так ешь? — возмутился он, глядя, как я работаю ложкой. — Ты не солдат, ты насос. Медленно ешь, вкус лови.

Повар обиделся. А на что? Вкусом тут и не пахнет — только с голодухи и канает.

— Некогда вкус ловить.

— Э-э, — Мамедов махнул рукой. — Все так говорят. Потом война кончится, а вкус ловить уже не умеешь.

А вот в этом что-то было, и я сбавил темп. Спать лёг метрах в шести от того самого лаза, головой к нему. Обрез — под шинель, у правой руки. Рядом улёгся Тюрин: я попросил, а он из тех, кто не спрашивает зачем.

— Если начнётся, — проинструктировал я его. — Я оглохну. Секунд на десять.

Тюрин повернул голову.

— С чего?

— С обреза. Он в комнате громкий.

Тюрин помолчал.

— Понял.

И всё. Ни одного лишнего вопроса. В следующий раз надо попросить его о чём-нибудь совсем безумном — проверить границы.

Проснулся я от неправильности. Звук вроде был — за стеной, как всегда, ровно ухало, и кто-то во сне бормотал, и капало. К этому я привык за четыре дня. Изменилось другое: пропал звук железа.

Мы навалили в лаз кроватную сетку, и она всю ночь тихонько отзывалась на дальние разрывы — дребезжала на грани слышимости, как посуда в буфете, когда по улице идёт трамвай. Ухо это дребезжание записало в фон. А теперь фон стал короче. Дребезжало не всё. Часть сетки кто-то придерживал.

Я открыл глаза. Часовой сидел у входа спиной к нам и, судя по посадке головы, вполне честно смотрел наружу — куда поставили. Кричать и будить Тюрина было поздно. Я взял обрез и повернулся на бок, лицом к лазу.

В темноте у лаза был человек. Он вылез уже наполовину — животом на кирпичах, локти внутри, — и делал это медленно, с той аккуратностью, за которую я в другой жизни ставил бы «отлично». Даже сетку придержал рукой. Хорошая работа.

Сзади в лазу шевелился второй. Вопрос был один: три метра или меньше? Меньше. Метра два.

Взводить курок я не стал заранее — щёлкнет. Взвёл в движении, поднимая обрез, и последнее, что я увидел в темноте перед вспышкой, — как немец повернул голову на звук и в его лице появилось выражение.