Остапчук, который весь поход шёл молча, остановился посреди дороги. Задний налетел на него, выругался и обошёл.

— Шахты, — сказал Остапчук.

— Какие шахты? — спросил Кабаков. — Тут руда, не уголь.

— Руда, не уголь. — Остапчук не отрывал взгляда от башен. — А копёр — он везде копёр.

Он показал рукой на ближнюю башню.

— Вон колёса наверху. Шкивы. Через них канат идёт, на клеть. Колёса крутятся — шахта работает. Стоят — шахта стоит.

— А эти?

— Стоят. — Он помолчал. — Шахта, когда стоит, воду не качает. Вода снизу идёт всегда. Насосы встали — неделя, другая, и нет шахты.

— А у тебя на шахте какие колёса были?

— У нас на копре звезда была. Красная, большая, с лампочками. План дали — зажигают. — Остапчук вдруг улыбнулся, впервые за три месяца. — Я, когда смена кончалась, всегда наверх смотрел. Горит или нет.

Колонна тронулась. Остапчук пошёл дальше, но голову держал повёрнутой вправо, к копрам.

Он смотрел на копёр так же, как Бартош год назад на кургане смотрел на запад.

— По осыпи не лезут, — сказал Остапчук. — По осыпи слышно на версту. Лезут по рельсу.

Мы обошли посёлок и отвал с востока и лежали в снегу у его северного подножия. Отвал стоял над посёлком тёмной горой, метров шестьдесят высотой, с плоской верхушкой, как стол. Склоны были крутые, из битого камня. Снег на них не держался. По северному склону от подножия до самого верха поднималась наклонная эстакада — два рельса на шпалах. По ней когда-то тянули наверх вагонетки с породой.

На верхушке, у южного края, сидел немецкий пулемёт. Днём он держал весь посёлок и все подходы с нашей стороны. Вчера рота попробовала подойти к посёлку засветло и легла в снег через двести шагов. Второй раз Карасёв людей под него не повёл. Нас послал ночью.

— Рельс сам по себе скользкий, — сказал Остапчук. — На рельс не наступать. На шпалы. Шпала деревянная, не звенит.

— Ты откуда знаешь, что не звенит?

— Я по таким с десяти лет лазил. Мы на терриконе голубей гоняли.

Раскладку я сделал тут же, шёпотом.

— Наверх идут Остапчук первым, я, Яценко с отделением, Жумабаев, Кабаков с «пилой», Савин-второй с коробками. Пулемёт немецкий — на южном краю, под краем, в склоне, чтобы не торчал над верхушкой. Значит, мы выходим на верхушку выше него. Гранатами сверху вниз. Недоля с отделением ждёт здесь, у подножия. Как пулемёт замолчит — ждать меня. Дальше идём к копру.

Копёр стоял метрах в трёхстах от отвала — решётчатая стальная башня с колёсами наверху. Рядом с ним прижалось кирпичное здание подъёмной машины, длинное, с высокими окнами. По данным разведки, на верхней площадке копра сидел немецкий наблюдатель с телефоном. Весь вчерашний день он наводил миномёты на наши цепи.

— Пошли.

Остапчук полез первым.

Он полез не на четвереньках, а на ногах, пригнувшись и ставя ногу точно на середину каждой шпалы. Шпалы обледенели, но держали. Я шёл за ним, стараясь попадать в его следы. Обрез висел на ремне под правой рукой.

Порода по сторонам от эстакады была рыжая. Даже ночью было видно: снег на склонах лежал пятнами, между ними проступал бурый, ржавый камень. Руды в нём почти не осталось, один цвет.

Где-то на середине подъёма Яценко сзади поскользнулся. Из-под его сапога сорвался камень и покатился по склону вниз. Сначала тихо. Потом он задел другой. Потом по склону пошла целая дорожка — шорох, стук, ещё стук.

Мы замерли.

Наверху было тихо. Потом кто-то негромко сказал по-немецки два слова. Второй голос ответил — лениво, с зевком. Камни на отвале всю ночь сыпались сами: от мороза, от ветра, от собственного веса. Наверху не насторожились.

Остапчук, не оборачиваясь, поднял руку: пошли.

Эстакада кончилась помостом. Раньше здесь стояла лебёдка, и вагонетки опрокидывались с помоста на склон. Теперь помост был пустой, дощатый, присыпанный снегом. За помостом начиналась верхушка — плоская площадка шагов на шестьдесят в длину. Вся она лежала передо мной, серая в темноте.

Пулемёта не было видно. Был виден только южный край площадки и за ним — темнота, где лежал посёлок.

Я лёг на помост. Рядом легли Остапчук и Яценко. Сзади, на эстакаде, остальные.

Мы поползли по верхушке к южному краю. Камень под локтями был мёрзлый, острый, с ледяной коркой. Корка ломалась с тихим хрустом. Шестьдесят шагов ползком — это долго. Я полз и слушал. Впереди, под южным краем, кто-то кашлял, кто-то возился и позвякивал железом.

Край.

Я подтянулся и заглянул вниз.

Пулемётное гнездо было прямо подо мной, в трёх метрах ниже края, вырубленное в склоне. Бруствер — из шпал и мешков. Пулемёт на бруствере, стволом на юг, на посёлок и на наши позиции за ним. Трое немцев сидели в гнезде, укрывшись от ветра, спинами к склону — к нам. У одного в кулаке тлела сигарета.

Я показал Яценко гранату и поднял два пальца. Он кивнул и достал свою.

Мы выдернули чеки одновременно. Я считал про себя. Раз, два. Бросили вниз, в гнездо, почти не размахиваясь, и сразу откатились от края.

Два разрыва слились в один. Из гнезда выбросило камни, мешок, обрывок чего-то тёмного. Пулемёт съехал с бруствера и повис стволом вниз.

Больше в гнезде никто не двигался.

— Шесть сорок, — сказал Савин-второй. Часы у него были трофейные, с чёрным циферблатом. Митька остался внизу, с Недолей, и время теперь говорил Савин.

Кабаков лёг на самом краю верхушки, над гнездом, и поставил «пилу» на камни. Жумабаев лёг рядом. Светало: сначала проступили крыши, потом стены, потом решётка копра.

— Копёр, — сказал Жумабаев. — Триста с лишним.

Он смотрел не в бинокль, не в прицел, а просто так, прищурившись.

— Машинный дом рядом. В трёх окнах движение.

— Кабаков. Верх копра. Не дай ему голову поднять. Как Недоля будет у верхней площадки, огонь прекратить.

— Понял.

В семь ноль-ноль в посёлке ударили первые разрывы. Следующие легли по крайним домам, где сидела немецкая пехота. Рота пошла в атаку. На этот раз по ней с верхушки отвала никто не стрелял.

Я спустился обратно по эстакаде, хватаясь за рельс и переступая со шпалы на шпалу.

У подножия Недоля поднялся мне навстречу. Отделение лежало за насыпью узкоколейки — длинной, невысокой, из той же рыжей породы. Насыпь огибала отвал с востока и шла к копру.

— Раскладка, — сказал я. — Насыпь ведёт к копру. Идём за ней, пригнувшись. Недоля, Чумак, Круглов — на копёр, по лестнице, к верхней площадке. Наблюдатель там. Кабаков держит его, пока вы не подниметесь под верхнюю площадку. Я, Дуров, Грачёв, Ерёмин — в машинный дом. Остапчук доведёт до двери. Харитонов, Фомичёв, Митька — прикрывают нас снаружи. Яценко с отделением остаётся на отвале. Третье отделение идёт в ротной цепи. Остапчук, где у машинного дома дверь?

Остапчук выглянул из-за насыпи.

— Большие ворота — с торца, от дороги. Туда машины завозили. А машинист ходит с другой стороны, от копра. Там маленькая дверь, у лестницы. Чтобы на смену не кругом ходить.

— Ворота, значит, немцы и держат.

— Ворота немец и держит, — согласился Остапчук.

— Тогда мы — машинистами.

Насыпь кончилась в двадцати шагах от копра. Дальше — открытый двор, засыпанный рыжим снегом. В стальных балках гудел ветер. С отвала коротко, раз за разом, била «пила» Кабакова — по верхней площадке. Пули звенели по железу, высекали искры.

— Бегом.

Мы перебежали двор. Недоля, Чумак и Круглов — к основанию копра, к железной лестнице. Мы — к стене машинного дома.

Мы ждали у стены. Недоля лез пролёт за пролётом. «Пила» била над ним. До площадки остался один пролёт — пулемёт умолк.

Дверь была там, где сказал Остапчук: маленькая, железная, под навесом, рядом с лестницей копра. Он ткнул в неё рукой и остался у стены с группой прикрытия. Я встал у петель, в метре от створа. Дуров — за мной. Его ладонь легла мне на плечо.

Из окон по роте били несколько винтовок — по очереди, не торопясь.