Хранительница театрально взмахнула руками, хотя в этом не было нужды, и по спёкшейся земле пошли многочисленные концентрические круги, в центре которых стали возникать бассейны с родниками. Взрыхлённая земля зашевелилась как живая, а затем, будто по волшебству, покрылась сочной изумрудной травой и ярко-синими цветами, прежде не виданными на берегах Священной реки.

Знакомый с иколами не понаслышке, Кат Ворон досадливо хмыкнул и переместился в цитадель Делии. Судя по насмешливому выражению лица и тщательно подобранному наряду, она его ждала.

«М-да, сердцу не прикажешь», — вздохнул Кат, не сводя глаз с прекрасной змейсы. «Чёрт! Кажется, она по-прежнему меня волнует», — расстроился он, поняв, что, несмотря на развод, он по-прежнему любит бывшую жену.

— Явился — не запылился, — проворчала Делия, когда молчание слишком уж затянулось, и потянулась к крышке супницы, стоящей перед ней. — Садись, хватит пялиться на меня. Я сварила твой любимый борщ и, кажется, он в кои веки мне удался. Правда, до сих пор не понимаю, какая сладость в собственноручно приготовленных блюдах, но ты же такие любишь, вот я и расстаралась.

— Зачем? — вырвалось у Ката.

— Затем, ирод ты проклятый, что я тебя люблю, и ничего поделать с этим не могу, — всхлипнула Делия и с размаху плюхнула ему в тарелку половник отменного борща.

Обрызганный с головы до пят Кат смерил её негодующим взглядом.

Делия просияла.

— Все демоны хаоса! Наконец-то я отомщена! — воскликнула она, и, отсмеявшись, взяла салфетку.

Подойдя к Кату, она вытерла ему лицо, за что получила долгий страстный поцелуй, в результате которого борщ был напрочь забыт, а к утру и вовсе покрылся неаппетитной жирной плёнкой. А жаль. Борщ действительно удался и был вкусен как никогда, но оценил его только Кар-до-Рис, ревниво прислушивающийся к страстным стонам, доносящимся из спальни Делии.

С терпением оловянного солдатика он просидел за столом всю ночь, механически поглощая одно блюдо за другим.

Наутро, когда уставшая, но счастливая Делия показалась в дверях, он встал и аккуратно поставил стул на прежнее место.

— Для меня ты никогда не готовила собственноручно, — грустно сказал он и, смерив неверную возлюбленную трагическим взглядом, деревянной походкой направился к выходу.

При этом Кар-до-Рису даже не пришло в голову воспользоваться телепортом или переместиться при помощи энергетической формы. Что лишний раз подтверждает, что любовь делает из мужчин дураков.

Подойдя к столу, Кат Ворон с досады схватил тарелку, из которой ел его соперник, и с силой запустил её в стену.

— Интересно, до каких пор будет длиться этот тройничок? До самой моей смерти? — рявкнул он.

Делия стремительно пересекла разделяющее их расстояние и, обняв, прижалась к его спине.

— Почему только твоей? Вполне возможно, что я умру первой, и ваше с Каром соперничество заглохнет само собой.

Грусть в её голосе встревожила Ката.

— Не неси ерунды. Вы, змейсы, долгожители, причём очень здоровые долгожители. Благодаря вашему зверскому подходу к чистке генома. Вот только в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Ну, чего смотришь?

— Я знаю, тебе не нравится наш подход к здоровью трисцев, — Делия вздохнула, припомнив их ожесточённые споры на эту тему.

— Ещё бы! Для местной цивилизации это натуральный геноцид.

— Дорогой, давай не будем. У меня нет настроения ссориться с тобой.

— Как будто я хочу, — ворчливо отозвался Кат и, развернувшись, уже он прижал её к себе. — И всё же, кто дал вам право решать за трисцев, как им жить?

— Тысячелетний опыт нашей цивилизации.

— А напустить иколов на паломников тебе тоже он подсказал?

— Так вот что не даёт тебе покоя, — улыбнулась Делия. — Успокойся, никто из твоих спутников не пострадал, даже тот уродец, которого следовало бы сжечь для его же собственного блага. После сеанса озеленения я сразу же отправила иколов обратно.

После её слов у Ката Ворона будто камень с души упал.

ГЛАВА 17. Прошлое, что всегда с нами. Личное и будущее

Под утро сны ярки и реалистичны. Поскольку Чернокрылый Мор немилосерден к воякам, то Клермону приснилась схватка с тумбинами, причём та, что состоялась двадцать лет назад, когда Годар Калура предал его, и он, терзаемый яростью и отчаянием, отбивался от наседающих врагов. Во сне, как наяву, едкий пот заливал ему глаза, а меч в онемевшей руке лишь чудом парировал сыплющиеся со всех сторон удары. Степные волки не знали, что такое порядочность, и нападали всем скопом. Силы быстро таяли, исход был ясен — небывалым везением было уже то, что он и оруженосец всё ещё были живы. Впрочем, смерть подошла так близко, что в какой-то момент ярость и отчаяние улеглись, и в его душе поселилась пустота, несущая равнодушие к собственной судьбе. Тем не менее он продолжал сражаться — уже не столько ради себя, сколько ради оруженосца. Несмотря на многочисленные раны, тот держался рядом и упорно его защищал.

Клермон не помнил, как оказался в норе Матери Ползуньи. Он пришёл в себя от резкого запаха, присущего гигантской мокрице, и, разодрав слипшиеся от крови ресницы, глянул туда, откуда пробивался тусклый красноватый свет, свидетельствующий о закате. При виде скорчившегося оруженосца, лежащего к нему лицом, у него тоскливо сжалось сердце. Парень спас его от верной смерти, а он даже не помнил его имени, лишь данную в отряде птичью кличку. Судя по распахнутым глазам и луже крови, Кулик был мёртв, и всё же Клермон коснулся его шеи. Пульса не было, да и тело уже остыло. Он закрыл оруженосцу глаза и прислушался к тому, что творится снаружи. На его счастье, тишину нарушали лишь лесная живность и звон крови в ушах.

Из осторожности он дождался ночи и лишь тогда рискнул выбраться наружу. При виде того, что сотворили тумбины с его товарищем, в нём вновь всколыхнулся гнев, тёмный и тяжёлый, как грозовой вал на море. Одну за другой он вытащил стрелы из спины Кулика, а затем взялся копать яму. Меч то и дело натыкался на узловатые корни деревьев, с трудом поддающиеся рубке, и наконец сломался; тогда он начал выгребать глинистую землю руками, помогая себе кинжалом. Ближе к утру могила была готова. Он опустил в неё Кулика и отправился на поиски камней, чтобы защитить товарища от зубов диких зверей.

Сочтя достаточной высоту холма, выросшего над могилой, Клермон опустился на колени и прочитал напутственную молитву, прося Чернокрылого Мора о снисхождении к погибшему товарищу. Затем он глянул на светлеющий край неба и с яростным криком протянул руки к встающему солнцу. «Брат, верь мне! Я обязательно отомщу! Отомщу за всех нас! Клянусь сердцем и душой! Господин Солнце тому свидетель!»

Накал эмоций выбросил его из сна. Клермон сел и коснулся щёки, мокрой от слёз. «Брат, спи спокойно. Я сдержал данное слово и отомстил тем, кто нас предал. Потеря вас, моих самых верных и преданных друзей, по-прежнему горька, но теперь мне хотя бы не стыдно глядеть вам в глаза, когда мы встретимся в царстве Чернокрылого Мора». По щекам по-прежнему струились слёзы, но он не стыдился проявленной слабости. В конце концов, никому не заказано оплакивать тех, кто нас любил и берёг, к тому же ценой собственной жизни.

Выйдя к завтраку, Клермон, всё ещё находясь под впечатлением сна, с мрачным видом поприветствовал Владычицу ночи и сел на своё место за столом.

— Вас что-то тревожит? — спросила она, когда он покончил с завтраком.

— Не обращайте внимания. Всего лишь сон о прошлом.

Владычица ночи грустно улыбнулась.

— Вы счастливый человек. Я, вот, не вижу снов.

Клермон с удивлением посмотрел на неё.

— Вы же тоже спите. Иначе вы не сняли бы комнату в моём трактире. Или это притворство?

— Нет. Я тоже нуждаюсь в отдыхе. Правда, не так часто, как вы, но снов я не вижу. Одна лишь беспамятная тьма, даже в первичной форме.