— Я собиралась, — всхлипнула притихшая было девушка, — но затем представила, как ты снова увиваешься за Миреллой, и передумала.

— Вот и умница, — зевнул Клермон. — Ты права. Если ты умрёшь, я обязательно женюсь на другой. Имей это в виду и больше не делай глупостей. Хорошо?

— Хорошо, уговорил. Слушай, а ты меня покормишь? Не знаю, как ты, а я умираю от голода.

— Не успеешь. Но сначала ванна, чтобы ты не заболела, а затем будет ужин, точней, завтрак.

— Люблю тебя! — и повеселевшая девушка звонко чмокнула его в щёку.

Когда Клермон принёс её в помпезную ванную комнату и посадил на не менее вычурный стул, прибежала полноватая симпатичная служанка с тазом тёплой воды и начала омывать ей ноги, основательно заляпанные грязью.

Не привыкшая к такому, Татьяна было запротестовала, но Клермон, стоящий позади, слегка сжал ей плечи. «Ладно, я заткнусь, если ты этого хочешь», — смирилась она. На этом её испытания не кончились. Забрав накидку, Клермон перенёс её в ванну, и та же служанка начала мыть её целиком. Татьяна снова запротестовала, но бунт был подавлен при помощи засахаренной дынной дольки. Она потянулась к вазе с цукатами и вяленными фруктами, но Клермон заметил улыбку служанки и приказал убрать вазу. «Не нужно, перебьёшь аппетит», — сказал он в ответ на обиженный взгляд голодной девушки. «Жадина! Да я съем целого быка и не подавлюсь», — фыркнула она, не заметив при этом, как он посмотрел на служанку и как та испуганно отвела глаза.

После ополаскивания служанка вытерла её мягкой простынёй и, сменив её на сухую, обернула ею девушку. Клермон взял её на руки и отнёс в спальню, где устроил ей очередной сеанс секса.

Всё было хорошо, пока Татьяна не попыталась проявить инициативу. В ответ на это помрачневший Клермон привязал её руки к изголовью кровати (имеющаяся наготове верёвка неприятно её удивила) и велел лежать тихо. Получив своё, он заметил, что она осталась безучастной, и взялся за игрушки, похожие на те, что были у Даджи. Перепуганная девушка решила, что предчувствия её не обманули, и она попала из огня да полымя. Но это была не та боль, которую стоило бояться, и труды Клермона увенчались успехом. Татьяна содрогнулась в оргазме и, открыв глаза, благодарно улыбнулась. Когда он её развязал, она потянулась было к нему, но натолкнулась на его предупреждающий взгляд и опустила руки. «Да что не так?» — не выдержала она. «Порядочные женщины не пристают к мужу с ласками. Поэтому больше никогда не смей так делать, — холодно сказал Клермон и, смягчившись, добавил: — Тесса, ты должна вести себя как барышня из приличной семьи, в том числе в постели. Помни, мы здесь не одни. Вокруг нас полно слуг, у которых болтливые языки и длинные уши. Если пойдут слухи, что я женился на шлюхе, то тебя не примут ни в одном порядочном семействе, не говоря уж о людях равных мне по рождению и положению. Если тебя не заботит моя репутация, то хотя бы подумай о наших детях».

Приведённые аргументы были неоспоримы, и дух противоречия девушки угас на корню. Вот только сердце не желало мириться с явной несправедливостью, и она жалобно спросила, может ли она хотя бы сейчас обнять его и поцеловать.

Клермон вздохнул и открыл ей свои объятья. Поцелуй был долог и сладок, а затем он вспомнил о деле и сказал, что она должна забыть о своём настоящем имени, теперь она Тесса Таден, дочь богатого судовладельца Тори Тадена и должна стоять на своём до последнего, как бы её ни провоцировали.

С этим требованием девушка не стала спорить, понимая, что землянке Татьяне Орловой, особе сомнительного происхождения, нет места рядом с владетельным князем на Трисе.

Когда она спросила, не беспокоит ли его смерть настоящей Тессы Таден, Клермон ответил, чтобы она не волновалась по этому поводу, мол, в Небодаре думают, что девушка осталась жива и после процесса над ним, вызванного кознями ведьмы, они уехали вместе, чему есть много свидетелей. Поэтому она может придерживаться их настоящей истории, за исключением того, что относится к подвигам звёздной демоницы.

Оказалось, что все, кто знал о смерти Тессы Таден, уже отправились в царство Чернокрылого Мора, и она подозревала, что не без помощи Ката Ворона, что подтвердили слова Клермона, указавшего его в качестве источника информации.

Татьяна расстроилась, но винить Ката не могла. Он поступил жестоко, но ради её же блага, и она поклялась, что возьмёт его грех на себя и обязательно отмолит, хотя не была особо набожной.

После очередной водной процедуры всё та же служанка помогла ей надеть платье, оно было довольно простое, но со вкусом,[44] затем расчесала её волосы и заплела их в косу.

Клермон, ожидавший девушку в будуаре, а именно в комнате, смежной со спальней и ванной комнатой, придирчиво оглядел её наряд и причёску. Подойдя, он взял её за подбородок и заставил приподнять голову, а затем велел выпрямить спину.

— За столом веди себя с достоинством, сиди прямо, не разговаривай и не улыбайся, ешь аккуратно, — предупредил он.

Татьяну разбирал смех, но она без улыбки подхватила пышный подол длинного платья и изобразила книксен.

— Слушаю и повинуюсь, мой господин, — пропела она, копируя Миреллу, и смерила того, кто поселился в её сердце, любящим взглядом.

Девушке очень хотелось обнять Клермона и сказать, что ему очень идёт княжеский наряд, но она лишь вздохнула, натолкнувшись на его очередной предупреждающий взгляд.

— Честное слово, я не паясничаю, а стараюсь блюсти твою репутацию, — тихо сказала она и взяла его под руку. — Надеюсь, я заслужила обещанный завтрак. Идём?

Столовая, щедро залитая солнечным светом, ей понравилась, а вот атмосфера за столом — нет.

Клермон постоянно хмурился, и Татьяна, понимая, что снова что-то делает не так, вскоре потеряла аппетит. Проклиная светские условности, которые оказались не менее жёсткими, чем в среде земной знати, она механически жевала еду, не чувствуя её вкуса. Впрочем, виной её плохого настроения было не столько недовольство Клермона, с этим она уже примирилась, сколько изучающие взгляды слуг, что прислуживали им за столом. После нотации Клермона она поневоле следила за тем, как они относятся к ней. Особенно её раздражал пожилой лакей с бесстрастным одутловатым лицом: почему-то ей казалось, что он презирает её даже больше своего хозяина.

***

Петиция Ладмона возымела действие, причём настолько быстрое, что ранним утром к свету встающего солнца присоединился сияющий диск громадного межзвёздного корабля, зависшего на орбите Триса.

Это явилась комиссия Содружества одиннадцатого континуума. Вместе с её членами прибыл член Коллегии Двенадцати. Это был высокий сумрачный блондин, облачённый в чёрный мундир без знаков отличия — если не считать за таковой крылатый значок с изображением древнейшего космического корабля, улыбающегося парня в шарообразном головном уборе и надписью: «Поехали!». Во всяком случае, именно так её переводило большинство встроенных переводчиков.

Блондина сопровождала красивая миниатюрная женщина. Кем она приходится ему, было не ясно, зато было ясно, как он относится к ней: ледяной взгляд пронзительных чёрных глаз теплел только при её виде. Да и красавица постоянно держалась рядом с ним, что при их большой разнице в росте являло собой забавное зрелище, несмотря на высоченные каблуки малышки.

Важным гостям отвели самые роскошные покои, какие имелись в распоряжении Кар-до-Риса, и он, взволнованный предстоящими непростыми переговорами, перенёсся в конференцзал. Всё же он был больше учёным, чем дипломатом. Впрочем, военный мундир помогал ему держаться, как положено главе исследовательской миссии. Сильней всего его беспокоило то обстоятельство, что проект был засекречен, и в чём состоит его цель, не подлежало разглашению.

ГЛАВА 25. Политика и торговля. Патриотизм — он и в космосе патриотизм