Проём был высокий, арочный. Света в камере стало меньше: горели ещё три лампы из восьми. Я встал у стены, в метре от среза. Закрыл левый глаз.

Из проёма вышел немец. Спиной вперёд, пятясь от воды, лицом внутрь камеры. В руках — автомат. Вышел в створ.

Правый ствол.

Вспышка. Звук ушёл.

Рука Фомичёва сжала плечо. Раз.

Немец лёг в проёме.

Я открыл левый глаз и заглянул в камеру.

Три насоса стояли на фундаментах. Моторы молчали. Под решёткой пола поблёскивала чёрная вода. Двое немцев лежали на решётке. Один сидел у мотора и держал руки над головой. С дальней стороны, из квершлага, в камеру вплывал плот. На плоту стояли Бартош с шестом и Дуров с винтовкой. За ними в воде стояли по грудь Ерёмин и ещё двое, держались за брёвна.

А в самом дальнем углу, за третьим насосом, над водосборником, стоял человек.

Лампа у него в руке была прикрыта полой. Седые усы. Каска. В углу, под ним, в стене водосборника, чернела низкая арка. Выработка, залитая до самого свода. Туда не проплывёшь. Туда не пройдёшь.

Он посмотрел на меня. Я был в двадцати шагах. Для обреза — другой берег. Он это знал так же, как знал я.

Он спустил ноги с решётки в воду. Встал в ней по грудь. Вдохнул. И ушёл под воду, под арку, вместе с лампой.

Под водой лампа светила. Сквозь чёрную воду шло зелёное пятно. Оно двигалось под аркой вглубь. Ровно, без суеты. Потом стало меньше. Потом не стало.

Дуров на плоту поднял винтовку. Опустил. Стрелять было не в кого.

Звук вернулся на двенадцатом. Вместе с ним вернулся кашель немца у мотора.

Я переломил обрез, выбросил гильзу, вложил патрон из кармана.

Сапёры сбежали по ступенькам уклона через минуту. Старший сразу пошёл вдоль провода. Провод шёл от машинки у площадки по стене в камеру и там разбегался: под каждый насос — по нитке, и две — в трубный ходок.

Сапёр резал нитки кусачками. Одну за другой. Молодой вынимал из-под фундаментов ящики. Складывал их на площадке, у стены, осторожно, как яйца.

— Пять, — сказал старший, когда кончил. — Пять по десять кило. Пятьдесят. Камеру бы сложило. И ходок. И нас с вами.

— Был бы жив — рванул бы, — сказал молодой и кивнул на немца у машинки.

— Был бы, — согласился старший.

Кабаков с Недолей и остальными спустились следом. Кабаков встал в проёме, посмотрел на камеру: беленые своды, решётка, насосы.

— Город, — сказал он. — Это уже точно город.

Бартош вывел плот к краю решётки. Круглов перелез на решётку, волоча за собой ящик с патронами. Он держал его над водой всю дорогу, на вытянутых руках. Ящик был сухой. Круглов был мокрый до шеи.

Синицын выбрался следом. Достал из-за пазухи кусок мела, обёрнутый в тряпку. Сухой. Подошёл к стойке крепи у края водосборника. Вода стояла на ладонь ниже решётки.

Синицын провёл черту по уровню воды. Рядом поставил цифру: «1».

Потом достал «Учотъ», обтёр рукавом обложку и записал: «Вода. Прибыло. Основание — насосы».

Фомичёв стоял у первого насоса.

Он обошёл его два раза. Потрогал мотор — холодный. Потрогал задвижку на напорной трубе. Маховика на ней не было. На его месте, в штоке, торчал стальной клин, забитый по самую шляпку.

— Сбил, — сказал Фомичёв. — Маховик сбил, клин забил. Грамотно.

— Выбьешь?

— Выбью. Маховик где?

Пленный у мотора, которого держал Ерёмин, посмотрел на водосборник.

— В воду кинул, — сказал Грачёв, переведя. — Все три. И ушёл не один. С ним двое. Тоже под воду.

Бартош, не говоря ни слова, взял у Круглова крюк — шомпол с загибом, на бечёвке, — лёг на решётку у края водосборника и опустил крюк в воду. Повёл. Поднял пустой. Опустил снова, левее.

Остапчук держал ему лампу.

На третий раз Бартош вытащил маховик. Чугунный, со спицами, с него текло. Он положил маховик на решётку и опустил крюк снова.

Фомичёв тем временем выбил клин. Бил ломом, как зубилом. Лом нашли у стрелки, погнутый. Клин вышел на двенадцатом ударе. Фомичёв насадил маховик на шток и повернул. Задвижка пошла, туго, но пошла.

— Один был у щита, — сказал Грачёв, послушав пленного. — Рубильники выключил. Больше ничего не трогал.

Фомичёв подошёл к щиту. Поднял первый рубильник.

Ничего не произошло.

Фомичёв посмотрел на рубильник, как на совравшего родственника. Открыл кожух щита. Сунул туда нос, потом лампу, потом отвёртку.

— Пускатель, — сказал он. — Контакт залип. Сырость. Пружина слабая.

— Сделаешь?

— Всё на свете — пружина, — сказал Фомичёв, не вынимая головы из щита. — Всё на свете. Надо только понять, какая.

Он там возился минуты три. Потом сказал:

— Держись.

И дёрнул рубильник.

Мотор чихнул. Замолчал. Чихнул ещё раз.

И загудел.

Гул пошёл по камере, по решётке, по стенам. Тот самый, ровный, низкий. Он пошёл вверх по трубе, по стволу, на все горизонты. Я чувствовал его подошвами.

Бартош выловил второй маховик. Фомичёв пустил второй насос. Потом третий.

Кабаков закрыл глаза и слушал, как слушают музыку.

Минут через десять по ступенькам уклона спустились Приходько и Митька. Приходько вошёл в камеру, снял шапку и положил ладонь на кожух мотора. Постоял так.

— Гудит, — сказал он.

Больше он ничего не сказал, и это было первый раз за двое суток.

— Пять ноль две, — сказал Митька.

— Шестьдесят два, — сказал от проёма Харитонов.

— Шестьдесят один, — сказал Синицын, не оборачиваясь.

— Шесть, — сказал Митька через час.

Синицын снова подошёл к стойке у водосборника. Посмотрел на свою черту. Вода стояла ниже неё. На два пальца.

Синицын провёл новую черту. Под старой. Рядом поставил: «2».

Постоял. Посмотрел на обе черты.

Потом взял «Учотъ» и записал под предыдущей строкой: «Убыло».

Подумал и дописал: «Основание — Фомичёв».

— Старая штольня, — переводил Грачёв. — В балку за посёлком. Туда он шёл. Через старые выработки, вниз, по гезенку, и по трёхсот десятому — к штольне.

Пленный сидел у мотора первого насоса. Мотор гудел. Пленный говорил, глядя на воду под решёткой, и время от времени вытирал нос рукавом.

— Ещё, — сказал Грачёв. — В старых выработках, на двести сороковом, — склад взрывчатки. Рудничный. С довоенных времён. Старик туда ходил на второй день. Сказал: «Резерв».

— Сколько там?

Грачёв спросил. Пленный пожал плечами.

— Не знает. Старик ходил один.

Я позвонил наверх с двести сорокового. Телефон был такой же, как у ствола: чёрный ящик в железном кожухе. Карасёв выслушал молча.

— Пока он внизу со взрывчаткой — шахта не наша, — сказал он. — Насосы ему второй раз остановить — пять минут. Найди.

— Понял.

— Обухов.

— Слушаю.

— Своих не теряй. Шахта шахтой, а…

Он положил трубку.

Старые выработки начинались за квершлагом двести сорокового. Бельгийских сводов там уже не было. Была деревянная крепь, серая, старая, местами с белой плесенью, как у квашни. Штрек был ниже и уже. Рельс давно сняли. Шпалы остались.

— Остапчук первым, — сказал я. — За ним я, Митька, Кабаков, Харитонов. Круглов с ящиком. Остальные — в сорока шагах сзади. Недоля командует. Грачёв с ним, с планом. Дуров — замыкает. Свет — одна лампа, у Остапчука, под ладонью.

— Почему шестеро впереди? — спросил Недоля.

— Потому что штрек на одного. Если он тут — первыми должны быть те, кто слышит. Остапчук слышит породу. Я — людей. Харитонов считает. Кабаков — воздух. Круглов — крепь.

— А Митька?

— Митька — наши часы.

Недоля подумал и кивнул.

Мы пошли.

Остапчук шёл, пригнувшись. Ладонь на лампе, лампа у самого пола. Шпалы гнилые, проседали под сапогом. Через каждые двадцать шагов он останавливался и клал ладонь на стойку крепи. Не слушал, а держал — будто слушая пульс.

— Стоит, — говорил он и шёл дальше.

Метров через сто справа открылся проём. Низкий, в половину человеческого роста. Квершлаг, из него тянуло сыростью и холодом. Остапчук повёл в него лампой. Там было пусто, на десять шагов видно. Дальше темно.