— Не пройдёте там, — сказал Приходько. — Квершлаг под кровлю зальёт. Вода к стволу пойдёт, там зумпф, там ниже всего. Пока дойдёте, будет по горло. А то и выше.

Бартош стоял у стены уклона. Он смотрел не на план. Он смотрел на крепь.

На стойках, на высоте груди, шла рыжая полоса. Ровная, как по линейке. Выше неё дерево было серое. Ниже — ржавое.

— Это что? — спросил Бартош.

Приходько посмотрел.

— Это в сорок первом. Наши, когда уходили, насосы остановили. Немцы потом откачивали.

— До сюда стояла?

— До сюда.

Бартош провёл пальцем по полосе. Пошёл вдоль стены вниз, к уклону, — посмотрел, куда полоса уходит. Полоса шла ровно. Потом, у самого провала, где уклон уходил вниз, опускалась.

— Вода старую дорогу помнит, — сказал Бартош. — Как река. В сорок первом она ушла вот туда. — Он показал вниз, по уклону, и в сторону. — Не к стволу. Где старые выработки. Там ей просторно. Там и сейчас пойдёт первым делом. Квершлаг зальёт, но не под кровлю. По грудь. Может, по плечи. Пройдём.

— Вода к стволу идёт, — сказал Приходько. — Я сорок два года…

— Вы сорок два года с насосами, — сказал Бартош. — А без насосов вода сама знает, куда ей.

Приходько открыл рот. Закрыл.

— На плоту пройдём, — сказал Бартош мне. — Крепёжный лес у ствола лежит. Видел, когда шли.

Разговор был окончен.

— Две группы, — решил я. — Одновременно. Бартош — через ствол и квершлаг. С ним Дуров, Грачёв с планом, Ерёмин, Круглов с ящиком, Синицын и трое из отделения. Выходите к камере с воды. Мы — по уклону, в вагонетке. Я, Фомичёв, Остапчук, Чумак. Вагонетка быстрее ног. И борта стальные. Панас Лукич — на лебёдке, спускает нас. Митька с ним. Сапёры, Недоля, Кабаков с «пилой», Жумабаев, Харитонов, Савин-второй — пешком по уклону, следом за нами. Как проскочим промежуточный — чистите его. Остальные — с Панасом Лукичом, держат лебёдку.

— А если он раньше рванёт? — спросил Недоля.

— Тогда нам будет уже всё равно. Бартош, сколько вам?

Бартош посмотрел на Грачёва. Грачёв подумал.

— Сорок минут, — сказал Грачёв. — Если плот быстро.

— Митька. Сколько?

— Четыре ноль пять.

— В четыре сорок пять мы трогаемся.

Бартош ушёл. Его группа ушла за ним. Некоторое время был слышен плеск в канавке, потом не было слышно ничего.

Я сел на борт вагонетки. Фомичёв рядом осматривал её, как лошадь на ярмарке. Постучал по колесу. Колёса были со спицами, чугунные.

Потом он взял у лебёдки лом, взвесил в руке и положил на дно вагонетки.

— Это зачем?

— Тормоз, — сказал Фомичёв. — На всякий случай.

Мужики ушли, мы ждали.

— Четыре сорок пять, — сказал Митька.

Мы забрались в вагонетку. Четверо, на корточках, плечом к плечу, как в окопе. Спереди — Остапчук, за ним я, за мной Чумак, сзади Фомичёв с ломом. Борт был холодный и мокрый. Пахло ржавчиной.

Остапчук привстал и снял с борта фонарь.

— С огнём — мишень, — сказал он.

Он включил фонарь, размахнулся и бросил его вниз по уклону. Фонарь покатился по шпалам, светя во все стороны, всё дальше и дальше, всё меньше.

— Давай, Панас Лукич, — сказал я.

Приходько отпустил тормоз. Барабан скрипнул. Вагонетка качнулась и пошла вниз.

Сначала медленно, шагом. Канат гудел на роликах между рельсами. Колёса стучали на стыках. Сзади, у лебёдки, светила лампа Митьки, всё меньше.

Внизу, далеко, лежал на шпалах фонарь Остапчука. Светил вверх.

По нему ударил пулемёт.

Слева, из стены, на середине уклона. Длинная очередь, трассой. Фонарь подпрыгнул и погас.

— Там, — выдохнул Остапчук.

Теперь я знал, где квершлаг. Шагов двести вниз, по левой стене. Вспышки пулемёта отражались от мокрых рельсов.

Вагонетка шла вниз. Сто шагов. Пулемёт молчал. Он потерял цель. Мы шли без света, в темноте, только канат гудел.

Но канат-то гудел.

Пулемёт ударил снова. Уже на звук, на нас. Пули пошли по переднему борту вагонетки — дробью, как град по крыше. Сталь держала. Одна пуля ушла вверх с визгом. Остапчук лёг на дно.

Очередь кончилась. Секунда тишины.

Вторая очередь пошла низко. Не по борту — под него. По рельсам, по шпалам, в пол. Искры летели от роликов.

— По канату бьёт! — крикнул Чумак.

Вагонетку дёрнуло. Сзади лопнуло, потом по борту хлестнуло — раз, другой, — это хлестал конец каната.

Вагонетка начала ускоряться, и думать стало некогда.

Колёса перестали стучать на стыках — они начали выть. Из-под колёс летели искры, в темноте — длинные, оранжевые. Стены уклона неслись мимо. Ветер бил в лицо.

Пулемёт бил по нам. Пули звенели по борту. Сталь гудела.

Впереди, слева, в стене, мигали вспышки. Устье квершлага. Оно неслось к нам.

Я закрыл левый глаз.

Устье стало шириной в дверь. Шириной в ворота. В нём — вспышки и две фигуры за пулемётом, в трёх шагах от рельса.

Я поднялся над бортом.

Правый ствол.

Вспышка заполнила устье целиком. Звук ушёл.

Устье проскочило назад за полсекунды. Я упал обратно на дно.

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо. Раз.

Вагонетка неслась дальше. Я ничего не слышал, только чувствовал: всё дно дрожало, будто мы ехали по стиральной доске.

Два.

Я открыл левый глаз. Впереди, внизу, появился свет. Маленький, жёлтый. Он рос. Нижняя площадка. Там горела лампа.

Три.

Остапчук схватил меня за плечо и кричал мне что-то в лицо. Я видел только его рот. Потом он показал рукой: вниз, налево, и изобразил, как вагонетка опрокидывается.

Стрелка. На повороте сойдём.

Четыре.

Фомичёв встал на колени сзади. Лом — в обеих руках. Он перегнулся через борт и воткнул лом между спиц заднего колеса.

Пять.

Лом вырвало у него из рук. Колесо встало. Из-под колеса ударил фонтан искр, выше головы. Вагонетку повело боком. Задок пошёл вправо, передок — влево.

Шесть.

Вагонетка слетела с рельсов. Её развернуло поперёк площадки. Она проехала по бетону на боку, высекая искры, и встала.

Семь.

Меня бросило на Остапчука, Остапчука — на борт. Чумак упал сверху. Я лежал, вывернув шею, и видел над бортом свод. Свод был освещён.

Восемь.

Я выглянул из-за борта. Площадка была в свету. Слева, в двадцати метрах — проём насосной камеры. Белый, яркий. Из него падал электрический свет. В пяти шагах от вагонетки, у стены площадки, стоял ящик. На ящике — серая машинка с ручкой. У машинки — немец.

Он держался за ручку двумя руками. Смотрел на нас.

Девять.

Левый ствол.

Немца бросило на стену. Машинка упала вместе с ним.

Звук возвращался долго. Сначала — звон. Потом внутри звона — выстрелы. Их было много.

Я переломил обрез, выбросил обе гильзы. Вложил два патрона из кармана. Захлопнул.

Из проёма камеры стреляли. Вагонетка лежала на боку, дном к камере, и пули били в дно. Дно было толще бортов. Держало.

Чумак лёг у края вагонетки и дал из автомата по проёму. Короткими. Фомичёв рядом стрелял из винтовки. Остапчук лежал за вагонеткой с разбитым лбом и держал лопату. Винтовку он потерял в полёте.

Проём камеры был ярко освещён. Внутри были видны люди. Немцы сидели за фундаментами насосов. Мы лежали в полутьме площадки.

Сверху, по уклону, прилетела очередь «пилы». Короткая. Потом ещё одна. Потом голос Недоли, далеко:

— Чисто!

Промежуточный квершлаг.

В камере кто-то крикнул по-немецки. Одно слово. Потом погасла одна лампа под сводом — её разбили выстрелом. Потом вторая. Немцы гасили свет.

И тогда за камерой, с дальней стороны, где не было ничего, кроме воды, раздался плеск.

Сначала тихий. Потом громкий, будто в воду упало бревно. Потом выстрел. Потом — голос Бартоша, спокойный, как на реке:

— Правым табань.

Вода. Квершлаг. Плот.

Немцы в камере оказались между нами и водой. Стрельба из проёма оборвалась. Внутри закричали.

— Держи проём, — сказал я Чумаку. — Фомичёв — со мной.

Я пошёл вдоль стены площадки к камере. Двадцать метров. Фомичёв шёл за мной, положив мне руку на плечо: знал, что так надо.