Немец спрыгнул с кромки прямо в нашу щель. Увидел меня снизу, вскинул карабин. Я выстрелил раньше. Немец дёрнулся и сполз с кромки назад.

За ним шёл автоматчик. Он остановился на краю, увидел первого и перевёл ствол вниз. Митька ударил сбоку из винтовки. Немца качнуло, но он удержался. Я достал левым.

После этого перед окном никого не осталось. Во дворе ещё стреляли. Трофейный пулемёт делал две короткие и замолкал, Дуров отвечал одиночными. Потом с насыпи свистнули три раза.

Немцы начали отходить. Мы не поднялись. Ждали, пока по двору не перестали бегать сапоги, потом ещё пять минут.

Первым наружу вышел Недоля. Проверил котельную, махнул. Тюрин поднял дверь со своего пленного. Тот был жив, с разбитым лицом, и смотрел на Тюрина без всякой благодарности.

Своих считали дважды. Десять. Никого не убило. Синицыну рассекло щёку, Митьке осколок распорол рукав и царапнул предплечье, Кабаков слышал только собственный голос. Двоих перевязали. Остальные отделались ушибами.

Во дворе нашли девятерых. Тех, кто остался у насыпи и в котельной, я не считал.

Обрез съел шесть патронов. Я вложил два новых в стволы. Общий остаток — сорок девять.

Синицын записал расход. Потом посмотрел на пустой гранатный ящик, на ленты к трофейному и дописал ещё две строки.

К четырём у нас стало тише. Севернее бой не ослабевал.

Связной от Карасёва пришёл уже в сумерках. Без шапки, с перевязанной ладонью. Спрыгнул в подвал, попросил воды и выпил половину кружки прежде, чем заговорил.

— Немец к Волге вышел. За оврагом.

— Далеко прорезал?

— С полкилометра. Может, больше. Сто тридцать восьмая теперь отдельно. Им приказано стоять.

Он поставил кружку и полез обратно. Ему надо было повторить это ещё в трёх подвалах.

Я вышел к спуску. Спереди до немца оставались наши семьдесят метров. Слева, за оврагом, немец дошёл до воды. За спиной была Волга, забитая шугой.

Под утро всё-таки прорвались две рыбацкие лодки. Из немецкого коридора били по ним всю дорогу. Одна пришла с пробитым бортом; двое вычерпывали воду касками, пока остальные выгружали ящики. Обратно забрали соседских тяжёлых. Наших перевязали на месте — все десять остались.

Лишь в ночь на шестнадцатое над Волгой послышались моторы У-2. Самолёты шли низко, один за другим, и сбрасывали за овраг тюки на парашютах. Часть унесло в воду, часть — в немецкий коридор. Что упало на нашей стороне, собирали ползком.

Нам достался простреленный мешок сухарей. Бартош начал делить его на пятнадцать кучек. На шестой остановился, пересчитал нас и переделил на десять.

Посмотрел на десятую — свою — и ссыпал её по остальным девяти.

Перед рассветом я стоял в щели у спуска. За оврагом стреляли во все стороны. По трассам было видно, где кончалась земля отрезанной дивизии.

Митька встал рядом, приложил ладонь к уху.

— Витёк. Эти, за оврагом. Они чего там?

— Держатся.

Митька постоял и пошёл спать.

К рассвету стрельба поредела. Потом из-за оврага трижды звякнула лопата о железо. Кто-то опять копал.

Я дослушал до четвёртого удара и пошёл будить смену.

С исчезновением кофе из блиндажа гауптмана Клинге ушла последняя процедура, отделявшая утро от ночи, а цикорий Клинге пил зажмурившись от отвращения, как лекарство с неподтвержденной пользой.

Папка лежала слева от карты. Он завёл её в сентябре, и тогда в ней было два листа под канцелярской скрепкой. Теперь листов было девять, и скрепка сходилась с трудом.

Он разложил их в то утро не потому, что появилось время — его, как обычно, не было — а потому, что вечером принесли десятый.

Первый — квадрат шестнадцать, сентябрь. «Рядовой Мельцер, по утверждению обер-фельдфебеля Штайнера, убит выстрелом дроби». Вспышка со ставню шириной.

Второй — восточный скат высоты сто два, сентябрь. Картечь в упор, оборванная линия, унесённая катушка, уведённый живым унтер-офицер. Сторожа не уводят пленных.

Третий и четвёртый — октябрь, тракторный. Литейный цех: группа сапёрного батальона, пять человек, не вернулась; пролом заложен изнутри их же зарядом, уложенным в перевязку — писарь так и написал, «в перевязку», не понимая, что пишет. Механосборочный: рота триста пятой понесла потери от огня «из-под пола, из технологических приямков»; при повторном занятии цеха обнаружены тела предыдущей атаки — у всех сняты гранаты, подсумки и продовольствие. Обысканы пояса. Работали под огнём, ползком, и брали не сувениры — брали боезапас.

Пятый — шестой — седьмой: первая декада ноября, сектор у хлебозавода. Группа I потеряна полностью, восемнадцать человек, включая обер-фельдфебеля Штайнера. Шестнадцать лет службы, ни разу не опоздал. Рапорт командира группы II Клинге перечитал трижды, и трижды его останавливала одна и та же фраза: «Опорный пункт противника оказался оставлен; огонь по группе вёлся с направлений, на которых оборудование позиций противником не производится и произведено быть не может».

Позиций там быть не могло, и именно поэтому русские там и сидели.

Восьмой лист был трофейный: две одинаковые схемы, снятые с двух разных убитых в полосе триста пятой. Разрез жилого дома. Печные каналы, отмеченные крестом. Тонкие перегородки. Стрелки. Подписи не было — была копирка: не документ, а тираж. У русских, у которых, по всем сводкам, не хватало хлеба и патронов, хватало копирки на это.

Девятый он держал в руках дольше остальных. Рапорт об обстоятельствах гибели унтер-офицера Хорста Клинге он получил в конце октября и тогда прочёл до половины. Вчера достал и дочитал. Ширина дверного проёма была указана в сантиметрах — кто-то из похоронной команды отличался наблюдательностью. Семьдесят восемь.

«В человека твоего размера попадают все».

Клинге положил девятый лист к остальным и посмотрел на всё вместе — так, как учил смотреть курсантов в двадцать девятом году: не на факты, на почерк.

Дробь и картечь — оружие, у которого отняли дальность и заставили полюбить комнату. Обобранные пояса — снабжение, встроенное в бой. Заряд, уложенный в перевязку, — у них есть каменщик, и каменщика слушают. Схемы под копирку — у них есть писарь, и писаря не останавливают. Пустой опорный пункт и огонь из невозможных мест — у них есть кто-то, кто знает, как положено, и поэтому делает не как положено.

Порознь это были девять курьёзов. Вместе это был метод. У метода бывает автор.

В сентябре он написал в углу карты слово «Wächter» — сторож — и не зачеркнул, потому что неправильный ответ, записанный аккуратно, успокаивает лучше правильного. Теперь он взял карандаш и написал под ним второе слово, печатными буквами, как пишут в формулярах:

«Lehrer».

Учитель.

Сторожа можно было игнорировать. Стрелка — обойти. Но эти девять листов означали, что где-то на том берегу этой улицы сидит человек, который превращает своё умение в копирку, — и что убивать надо не его. Убивать его уже поздно. Тираж вышел.

— Хассель!

Адъютант возник в проёме.

— Запрос в разведотдел дивизии. — Клинге пододвинул чистый лист. — По всем протоколам допросов с сентября: упоминания командира или инструктора, действующего в жилой застройке. Приметы, подразделение, фами…

Цикорий в стакане пошёл кольцами.

Клинге замолчал и посмотрел на стакан. Кольца шли ровные, частые, от стенок к середине, и не думали успокаиваться. Потом он услышал это и ушами: с северо-запада, из-за горизонта, где не было и не могло быть его войны, шёл звук — не выстрелы и не бомбёжка, а сплошной низкий гул без промежутков, как будто там, за степью, мололи весь мир сразу.

Хассель стоял с листом в руке и тоже слушал.

— Господин гауптман…

— Тихо.

Гул не менялся. В нём не было пауз, по которым считают батареи. Их не считают, когда их столько.

Через двадцать минут позвонили из штаба полка, и по первым же словам Клинге понял, что запрос в разведотдел сегодня не уйдёт. И завтра не уйдёт.