Грачёв лежал за изгибом канавы и махал нам ладонью вниз. Над кромкой прошла ещё одна очередь. Пули выбили из стенки сухую землю.

Из нижней канавы к нам полз один из тихих новичков. Винтовка волочилась на ремне, шинель на боку была чёрной. Он дополз до развилки, поднял голову и успел сказать:

— С воды зашли.

Снизу выстрелили. Новичок дёрнулся и сполз в канаву. Длинношинельный выстрелил поверх меня. За поворотом кто-то вскрикнул. Потом затопали к берегу — быстро, вразнобой.

Я высунул бинокль на ремне. Стекло тут же прострелили. Бинокль остался висеть на краю, а я — под ним.

— Уходят, — сказал Грачёв.

— Пусть. За ними по их канавам не полезем.

До подвальчика добрались, когда стрельба стихла. Торец был вскрыт зарядом. В продухе кирпич оплавило огнём.

Усатый и двое при нём остались внутри. Очкастого нашли к вечеру у третьего столба. Провод перебило артиллерией, и он пошёл искать обрыв. Дошёл до скрутки, но докрутить не успел.

Тихий прожил до ночи. Бартош перевязал его, дал воды и больше ничего сделать не смог.

За шестое ноября из шести новичков у меня остался один — длинношинельный.

Хоронили утром за конторой, в глубокой канаве. Длинношинельный копал всем пятерым сам. Рыл по грудь, с подбоем, зло. Никого не подпускал.

Грачёв стоял над канавой с отдельным листом и спрашивал фамилии. Я услышал их впервые: Черных. Лобов. Костин. Щербак. Гусев.

До этого дня они были усатым, очкастым и никакими. Теперь фамилии легли у Грачёва столбиком, под Гавриловым и двумя Пашками.

— А твоя? — спросил я длинношинельного, когда закончили.

— Недоля. — Он вытер лопату пучком сухой травы. — Фамилия такая.

— Живи, Недоля.

К восьмому ударил мороз. У самого берега появилась корка, днём её ломало волной. Мы переносили позиции.

Грачёв всю ночь сидел над планом. Добавил к береговому заслону вторую щель, чтобы смотреть на воду, потом перечертил ещё раз.

— Вить. Эти, с шестом. Они ведь нас выучили. Подвал нашли, стену час бурили, вторую группу пустили по берегу в ту же минуту. По одному уставу так не сделаешь.

— По одному — нет.

— Там кто-то такой же, как ты?

— Не знаю. Но работу делает ту же.

— И какой он?

Я вспомнил пустую будку, час тишины за стеной и вторую группу.

— Терпеливый. Когда в котельной всё пошло не так, он не полез вытаскивать своих. Закончил обход и увёл группу.

Грачёв снял очки, протёр их краем гимнастёрки.

— Значит, ещё придёт.

— Придёт.

К утру одиннадцатого Волга понесла шугу. Льдины тёрлись о берег, звенели у свай. Ещё затемно этот звон пропал.

Сначала ударило сразу за конторой. Потом перед ней. Третий разрыв лёг на крышу. Потолок подвала прогнулся, удержался и посыпал нас известью.

Артиллерия шла по берегу с юга на север и обратно. Между залпами заходили пикировщики. Самолёт вываливался из облаков, сирена росла, пока звук уже некуда было девать, потом землю поднимало вместе с домом.

Я лежал у выхода из подвала, прижав щёку к ступени. Каждый раз после разрыва считал до пяти и поднимал голову. На третий подъём пакгауз ещё стоял. На четвёртый его крыша съехала внутрь.

Трофейный пулемёт замолчал.

— Кабаков! Ерёмин!

Ответа не было. Вся левая половина двора ходила в пыли.

Тюрин показался из соседней щели. Я ткнул пальцем в пакгауз. Он понял.

До стены было двенадцать шагов. Мы дождались, пока пикировщик уйдёт вверх, и побежали. На шестом шаге за насыпью застрочил пулемёт. Я упал за рельс. Тюрин добежал до стены и рухнул под неё. Очередь выбила искры из рельса у моего лица.

Пулемёт перенёс огонь правее. Я вскочил и дошёл последние шаги.

Ерёмин откликнулся из-под кровли, когда Тюрин уже взялся за балку.

— Не дёргай! На мне край!

— Где Кабаков?

— Тут. Ругается, значит живой.

Кабакова не было слышно. Тюрин приподнял балку плечом. Я вытащил Ерёмина за ремень. Он перекатился к стене и полез обратно вместе со мной.

Кабаков лежал под дверью, заваленной кирпичом. Лицо целое, глаза открыты. Он что-то кричал, но сам себя не слышал. Мы расчистили грудь, потянули. Сапог застрял под доской. Кабаков сам выдернул ногу, оставив сапог там, и вылез в одном портянке.

— Пулемёт! — орал он.

Ерёмин нашёл трофейный под кирпичом. Сошку погнуло, кожух забило крошкой. Они с Кабаковым уволокли его в воронку. Тюрин вернулся за сапогом.

Ровно в половине седьмого я услышал сапоги раньше, чем увидел людей.

Немцы шли за разрывами. Первая пара появилась у котельной, пригибаясь под окнами. За ними несли шест. На конце висел новый пакет шашек.

Я показал Недоле первого номера. Сам взял второго.

Недоля выстрелил. Передний выпустил шест и сел под стеной. Задний потянулся поднять конец. Я только взял его на мушку, когда справа ударила винтовка Дурова. Немца развернуло. Шест съехал в канаву.

Из-за котельной по нам бросили гранату. Она ударилась о трубу и упала за бруствер. Тюрин сгрёб меня за воротник в щель и свалился следом. Взрыв прошёл поверху. Земля набилась в рот и за гимнастёрку.

Я поднялся. За шестом никто не полез. Из котельной стреляли, но вперёд не шли.

Слева дважды кашлянул трофейный пулемёт. Кабаков с Ерёминым его всё-таки оживили.

Огнемётчика заметил Митька. Тот полз по канаве от насыпи. Ранец шёл над землёй, как две серые трубы. Огнемётчик добрался до поворота, поднялся на колено — до конторы оставалось не больше двадцати метров — и дал струю по верхним окнам.

Рамы вспыхнули. Огонь пошёл по перекрытию.

Недоля выстрелил. Огнемётчик лёг на край канавы, но струя уже сделала своё.

Мы спустились в подвал. Сверху трещали доски, с потолка капала горящая смола. Дым тянуло к лестнице.

Митька посмотрел вверх.

— Витёк, мы горим.

— Дом горит. Мы пока нет.

— А разница надолго?

— Пока не рухнет потолок.

Митька счёл ответ достаточным и пополз к другому окну.

Они полезли большой группой ближе к полудню. Сначала у насыпи мелькнули каски. Потом серые спины растянулись по двору от котельной до рельсов. Шли короткими перебежками и ложились где придётся. Артиллерия перенесла огонь к берегу.

Грачёв показал ладонью: много.

Я поднял кулак. Наши замолчали. Во дворе никто не ответил на немецкие очереди. Тогда они поднялись сразу в трёх местах.

Кабаков открыл с левого края. Трофейный застрочил длинно, зло. Передние попадали в пыль. Те, что шли сзади, расползлись по воронкам и начали отвечать по пакгаузу, которого уже не было.

— Короткими! — заорал я.

Кабаков меня не слышал. Ерёмин услышал. Пулемёт оборвался, через секунду дал короткую.

Справа рванули гранаты Дурова. Из-за бункера выскочил немец, пробежал три шага и исчез в щели перед моим окном. Снизу показались каска и плечи. Я выстрелил. Немец свалился обратно в щель; каска скатилась на подоконник.

Второй немец сунул автомат в окно, не показывая головы. Левый ствол я разрядил по рукам и стене. Автомат остался на подоконнике. Его хозяин ушёл вниз с криком.

Я переломил обрез. Бартош уже полз ко мне с двумя патронами в кулаке. Протянул их, дождался, пока возьму, и пополз обратно. Ни слова.

В дверях подвала появился Тюрин.

— Слева трое.

Он ещё говорил, когда в коридор влетела граната. Рукоять ударилась о пол и завертелась. Тюрин толкнул меня за простенок и сам ушёл в другую сторону. Граната рванула посередине. Осколки выбили штукатурку с обеих стен.

За взрывом в проход полезли трое. Первый показался в дыму, низко. Я выстрелил, прежде чем он успел поднять голову. Он упал поперёк прохода. Второй наступил ему на спину и споткнулся. Тюрин ударил его прикладом снизу, в лицо. Третий выстрелил из автомата поверх обоих.

Я лёг на бок, чтобы не задеть Тюрина, и выстрелил из левого ствола вдоль пола.

Автомат замолчал. Тюрин оттащил живого в стенную нишу и навалил сверху дверь.

Снаружи Митька кричал, что идут ещё. Я снова раскрыл обрез. Пальцы скользили по латуни. Бартош не успел доползти, поэтому я сам добрался до ящика, взял последние два на этот бой и вернулся к окну.