— Ушли? — спросил Митька, глядя на дверь.

— Ушли.

— Все?

— Все.

Митька выдохнул и вдруг заржал — и это был правильный ржач, тот самый, отходной, с колотьём в боку, и подвал подхватил.

Доклад Карасёву вышел отдельным упражнением в военной словесности. Взводный выслушал, глядя в стол, и только желвак у него ходил — не от злости.

— Так. И что мне писать наверх? «Уничтожен фельдфебель противника в отхожем месте»?

— Пишите: снята охрана опорного пункта, огневая точка в дощатом сооружении подавлена двумя выстрелами. Результат осмотром не подтверждался ввиду огневого противодействия.

— Ввиду огневого противодействия, — повторил Карасёв с удовольствием. — Обухов, тебе бы сводки писать.

— У меня почерк плохой, товарищ лейтенант.

— Вот и хорошо, что плохой… Ладно. Перекрёсток берём послезавтра, узел ты им проредил вовремя. Иди.

Ответ пришёл на следующий день, и пришёл туда, куда я, честно говоря, не ждал.

В обед немецкая батарея положила четыре мины по нашим тылам — не по позициям, не по постам, а прицельно, кучно, в один дальний угол двора за третьим домом. В том углу стояло заведение нашей роты: дощатое, продуваемое, строенное наспех ещё до нас. После четвёртой мины заведение перестало существовать как класс — вместе с ним перестал существовать и угол.

Жертв не было: обеденное время, все при котелках. Но само послание читалось без переводчика.

— Это они чего… — Митька смотрел на воронки. — Это они нам за ихнего⁈

— Око за око, — ответил я. — Сортир за сортир. Отмечаю: разведка у них работает, выводы делать умеют, чувство юмора в наличии. Серьёзный противник.

— Так а мы теперь куда?..

Вопрос был не праздный, и решал его не я. Решал его Ерёмин — молча, в тот же вечер, с ломом, лопатой и Пашками на подхвате. К утру в другом углу, за капитальной стенкой сарая, где мина достала бы только прямым попаданием, стояло новое сооружение: осадистое, обшитое в два слоя, с дверью от платяного шкафа.

Отделение пришло принимать работу, как комиссия.

— Основательно, — оценил Кабаков, обойдя кругом. — Стенка, опять же, прикрывает. По уму сработано… — он прищурился на дверь. — А сердечко где?

— Обойдешься, — отмахнулся Ерёмин. — Сердечко демаскирует.

Вечером в подвале Кабаков наконец начал рассказывать свои байки снова. Он рассказывал про баню, про паровозника, воевавшего в Салониках, про клиента, который заснул на полке и был по ошибке похоронен вениками, — и отделение ржало на каждой истории так, будто слышало впервые. Дощечка Гаврилова лежала у стены, где лежала. На неё уже не смотрели каждую минуту. Так и должно было быть.

— Одного не пойму, — сказал Синицын, отсмеявшись. — А чего дверь-то не открыли? Я б хоть глянул. Документы там, часы…

— Синицын, — сказал Кабаков строго. — Вот всем ты хорош стал, а святого в тебе нет. Человек ушёл при исполнении. На боевом, можно сказать, посту. Имей уважение к чужой смерти: не всякую дверь надо открывать.

— Да я ж по-хозяйски…

— И потом, — Кабаков поднял палец, — ты в эту дверь картечью не стрелял. А кто стрелял, тот и решает. Витёк, ты чего решил?

Я подумал. Отделение ждало.

— Пусть остается тайной, — решил я. — Такой человек заслужил легенду. А легенде дверь ни к чему.

Перекрёсток как и обещал, Карасёв, мы брали через день. К этому времени наука наша работала уже сама, без понуканий. Грачёв за вечер разметил оба угловых квартала по типовому листу, Ерёмин прошёлся по крестам, добавив два и один вычеркнув — «печь перекладывали, канал глухой», — а Полещук выдал боезапас с такой скоростью, что очередь к тетрадке не успела образоваться. Соседи слева шли с нашими копиями за пазухой. Сержант, который «попроще привык», шёл со своей копией тоже — на исходной сверялся с ней и ничего мне не сказал. Я ему тоже.

В семь ноль-ноль артиллерия коротко и зло ударила по дальним дворам, отрезая их от перекрёстка. В семь десять пошли.

Дом у аптечной вывески встретил наших соседей огнём из двух окон первого этажа — встретил соседей, шедших по улице, и прижал их к воронкам. Нас он не видел: мы уже были у его торца, со двора, и Ерёмин уже стоял у стены со своим докторским простукиванием. Костяшки, костяшки, короткий звук, гулкий.

— Тут.

Тюрин снял штукатурку, вскрыл канал, выбил дальнюю кладку с четвёртого удара. В пролом ушла граната, за грохотом — я, за мной Пашка-большой вторым номером. Комната, дым, у окна двое: один лежал, второй разворачивался от подоконника с карабином, и я разрядил в него левый ствол в упор. Уши отказались служить такому специфическому хозяину и злорадно транслировали звон. Третий выскочил из кухни прямо на Пашкину винтовку и сел, подняв руки быстрее, чем Пашка успел испугаться.

— Оглох? — проорал мне Пашка, сияя.

— Что?

— И я оглох!

Пленный сказал что-то по-немецки.

— Один он тут слышит, — гоготнул Пашка. — Но не наш.

Школа Митьки. Тот же восторг, слово в слово.

Пашка стянул пленному руки ремнём. Я выбросил гильзу и вложил в левый ствол новый патрон.

Второй дом стоял пустой — только провода на полу и брошенная бумага: узел снялся ночью, унеся аппараты. Синицын сгрёб бумагу в мешок не глядя, по процедуре, для Сомова.

А на самом перекрёстке сидел пулемёт, и сидел всерьёз.

Расчёт устроился не в доме — в баррикаде. Поперёк улицы, между угловыми домами, ещё в сентябре кто-то выложил стенку из брусчатки, разобрав мостовую, и немцы врезали пулемёт в эту стенку по всем правилам: амбразура низкая, сектор — вся улица насквозь, подходы простреливались с обоих тротуаров. Соседи сунулись и откатились, оставив лежать на мостовой одного.

Лобовых решений тут не было. Было решение через дом: угловой, левый, тот самый, чей торец выходил к баррикаде вплотную. По типовому листу в этом торце, в кухне первого этажа, полагалось окно — снаружи белела свежая кладка. Немцы заложили его сами, чтобы никто не сделал того, что мы собирались сделать.

— Ерёмин. Кладка свежая — на чём держится?

Он глянул издали, из-за угла, секунды три.

— На честном слове. Раствор схватился, но кладка со старой стеной не перевязана. Качни — уйдёт пластом.

— По-немецки понимает?

Ерёмин кивнул на Тюрина с ломом.

— Вот переводчик.

Посмеявшись, вошли в дом со двора, тихо, — дом был пуст, немцы держали только баррикаду. Встали в кухне у заложенного окна. За кладкой, в четырёх метрах, работал пулемёт — стена дрожала от каждой очереди, и по этой дрожи Тюрин выбрал момент: бить в стену, когда она сама гремит.

Три удара лома в гремящую стену. Свежая кладка вывалилась наружу вся разом, как из мешка.

Гранаты — Полещук отсчитал две, вслух, — ушли в пролом, за бруствер, в спины расчёту. Двойной удар, звон брусчатки, и пулемёт замолчал на половине ленты.

К восьми тридцати перекрёсток был наш: в докладе — «девять уничтоженных, трое пленных, трофейный пулемёт», в тетрадке Полещука — цифры расхода, в бумаге Грачёва — новая строчка: свежий заложенный проём без перевязки выбивается пластом. Оставался последний угловой дом, четвёртый, замыкающий.

Обычный дом. Третий одинаковый подъезд за утро.

У входа Дуров задержался. Дверь раскрывалась только наполовину: створка упиралась в осыпавшийся кирпич. Дуров присел, посмотрел на пыль в тамбуре, натоптанную за утро всеми армиями сразу, и вычленил из неё что-то одним ему видимое.

— Крупный ходил, — сказал он. — Ночью.

— Сюда или отсюда?

— Сюда. — Он подумал. — Отсюда следа нет.

— Значит, либо вышел через двор, либо сидит, — пожал я плечами. — Работаем как по жилому.

Лестница — как два раза до этого. Площадка — знаю. Кладовка у кухни — полтора метра, полки, веники. След Дурова я без слов объяснил сам себе: крупный прошёл ночью во двор, к своим.

Работали двумя парами. Тюрин с Дуровым — первый этаж, мы с Пашкой-большим — второй, Ерёмин на площадке между, при лестнице, Синицын с Митькой держали двор справа от входа. Квартира слева — пустая, промёрзшая, с раскрытым шкафом. Квартира справа — пустая. Кухня — пустая. Комната — пустая, кровать с шишечками, этажерка, у окна стул.