Остапчук посмотрел вверх. В потолке шестого каземата был продух — круглое отверстие с железной заслонкой на рычаге. Заслонка закрыта.

— Открыть, — сказал Остапчук. — Холодный воздух сверху пойдёт, дым обратно в канал продавит. Люк не закрывать.

Бартош распахнул дверцу канала. Остапчук встал на ящик, дотянулся до рычага заслонки и рванул. Заслонка со скрежетом открылась. Из отверстия дохнуло морозом; следом свалился кусок снега.

Дым прижало книзу. Он дрогнул и потянулся обратно в открытый люк.

За стеной, в центральном каземате, закашляли. Кто-то закричал по-немецки.

Из шестого каземата в потерну вела деревянная дверь. Не железная, как у казематов, а деревянная, дубовая, на двух петлях, с висячим замком снаружи — со стороны потерны. Это был не жилой каземат. Пороховой погреб, переделанный под склад. Его запирали снаружи.

Мы были внутри. Замок — снаружи. За дверью, в трёх шагах, — пулемёт за мешками.

— Ломом? — спросил Бартош.

— Услышат.

— Они и так кашляют.

— Услышат, развернут пулемёт на дверь. — Я снял с пояса подсумок. — Отойдите от двери. Все. За ящики.

Я переломил обрез. Вынул правый патрон — заводской, с картечью — и сунул в карман. Достал из подсумка дверной. Прямоугольник на донышке. Вложил в правый ствол. Закрыл.

Фомичёв приподнялся за бочкой и не сводил глаз с обреза.

Петли были на нашей стороне. Кованые накладки, старые, на длинных шурупах. Замок висел снаружи. Значит, бить в дерево под петлёй.

Я встал вплотную к двери, сбоку. Приставил правый ствол к дереву под верхней петлёй. Почти в упор. Из продуха тянуло морозом.

Правый.

Курок упал без задержки. Выстрел ударил сразу. Шурупы выдрало вместе со щепой, накладка повисла. На пол сыпанули дерево и серая свинцовая крошка.

Фомичёв не отрывал глаз от сорванной петли.

Я переломил обрез, выбросил гильзу. Вложил второй дверной. Закрыл. Приставил к нижней петле.

Правый.

Дверь качнулась. Повисла на замке. Бартош ударил в неё плечом. Дверь вывалилась в потерну, перевернулась и легла на мешки баррикады, прямо на пулемёт.

— Два, — шепнул Харитонов из-за ящиков.

Пулемётчики выбирались из-под двери. Один выбрался. Чумак шагнул в проём и дал очередь. Второй поднял руки из-под досок.

Вход в центральный каземат был в двух шагах. Арка. За аркой — темнота и кашель.

Я перезарядил правый заводским из кармана. Встал в метре от арки, сбоку, у стены.

Ротный в двери не ходит — ротный командует. Но за аркой всё решали первые три шага, а обрез был у меня.

— Дуров, — сказал я. — Считать.

Дуров встал за мной.

— Бартош, Чумак — за мной. Остапчук — у двери в шестой, держать спину.

Я вошёл.

Центральный каземат был большой, длинный, сводчатый. Под потолком плавал дым. Сквозь дым горели две керосиновые лампы. Вдоль стен — нары, ящики, пирамида с винтовками. В глубине — стол с телефонами. Человек десять. Шинели с серебряными шнурами. Двое у продуха пытались закрыть заслонку, тянули рычаг вдвоём, кашляя.

Ближе всех, в трёх шагах, стоял курсант с автоматом. Он повернулся на звук моих шагов и поднял автомат.

Правый. Курсант рухнул у нар.

Слева, из-за ящиков, поднялся второй, с пистолетом. Офицер. Выстрелил — пуля ушла в свод над моей головой.

Левый. Офицер сполз за ящики.

Звон. Вата. Рука Дурова на плече.

Я переломил обрез. Гильзы вылетели обе. Рука сама нашла в кармане двойник. Скоба — в стволы. Патроны сели. Скоба — назад. Закрыл.

За спиной Харитонов, у арки, выдохнул:

— Сорок.

Справа, у стола с телефонами, кто-то поднимал винтовку. Тоже мальчишка. Длинный, без каски.

Правый. Мальчишка упал на стол, и телефоны посыпались на пол.

Бартош и Чумак прошли мимо меня внутрь, по обеим стенам. Чумак рявкнул что-то, но за звоном я не разобрал слов.

— Хенде хох! — крикнул Грачёв от арки. — Альле! Вафен вег!

Курсанты у продуха бросили рычаг и подняли руки. Остальные поднимали руки один за другим. Последним — высокий парень у пирамиды с винтовками. Он долго смотрел на обрез, потом поднял руки.

Дуров снял руку с моего плеча. Звон ещё держался. Я перезарядил правый из кармана.

Курсантов было семь. Лет по восемнадцать, кому-то меньше. Выучены они были хорошо. Двое у продуха до последнего делали правильное дело — закрывали тягу. Если бы не Остапчук, они бы успели.

Форт сдался к полудню.

Последними вышли из головного капонира. Там, после двух снарядов Жумабаева, оставалось четверо живых. Они вышли с белой тряпкой на штыке. Жумабаев посмотрел на них от своей пушки, потом на амбразуры. Потом погладил щит пушки ладонью.

Пленных было тридцать один. Курсанты, несколько солдат гарнизона, два унтер-офицера. Офицер — тот, что за ящиками, — был мёртв. Старшим среди пленных оказался фельдфебель с протезом вместо кисти. Он сдал форт Грачёву по всей форме: число людей, число раненых, где мины. Мин не было.

Когда всё кончилось, Синицын пришёл со двора в потерну, с ящиком и тетрадью. Харитонов догнал его у баррикады.

— Два дверных, — сказал он. — Два патрона. Записывай.

— Два инструмента, — сказал Синицын. — Израсходовано при вскрытии двери. Основание — дверь.

— Ими стреляли!

— Ими вскрывали.

— Из ружья!

— Ружьё в данном случае — тоже инструмент.

Харитонов открыл рот. Закрыл. Записал у себя: «Дверные — 2. Выстрел!» И подчеркнул слово «выстрел» два раза.

Фомичёв сидел в шестом каземате, на ящике, у двери, которой больше не было. Держал сорванную накладку петли — погнутую, с обломками шурупов. Ощупывал края пальцами. Взвешивал на ладони.

— Крепёж вынесло, — сказал он, когда я подошёл. — Само железо цело.

Он завернул накладку в тряпку и положил в карман.

Вечером рота разместилась в казематах.

Метровые стены. Над ними — земляной вал. Нары, печки-времянки, которые немцы поставили до нас. Кабаков нашёл в форте котёл и уже что-то соображал, но баню в форте не стал устраивать. Сказал, что в форте баня не та, что форт — это не город.

Я лежал на нарах в центральном каземате и смотрел на свод.

Над головой было пять метров кирпича и земли. Стены были наши. Впервые с Изюма я лежал за такими стенами, которые не надо было держать до утра. Они сами держали.

У двери в шестой каземат, у продуха с открытой заслонкой, стоял Чумак. Мороз шёл сверху. Чумак взялся за рычаг и закрыл заслонку.

— Задраено, — сказал он.

Улица ещё называлась по-немецки. Под немецким названием кто-то уже вывел мелом польское.

Дома стояли сплошной стеной, впритык, по пять этажей. Жёлтый кирпич, лепнина над окнами, балконы на кованых кронштейнах. Подворотни во дворы. Подвальные окна у самой мостовой — продухи с решётками. На первых этажах — витрины лавок, заложенные мешками с песком.

В домах сидели немцы.

Я смотрел на улицу из подворотни и думал, что видел это много раз. Только с другой стороны. В Сталинграде так сидели мы. В подвалах, за мешками, с пулемётом в окне второго этажа. Теперь в окнах были они. А на улице стояли мы, с пушкой и огнемётами.

Угловой дом на перекрёстке держал улицу из трёх окон. Пулемёт на втором этаже, слева. Ещё один — в подвальном продухе, у самой мостовой. Снайпер где-то наверху: он уже ранил двоих из третьего взвода.

— Раскладка, — сказал я.

Вокруг меня в подворотне стояли Недоля, Шестопалов, Яценко, Ишханян, старший огнемётчик и Жумабаев.

— Жумабаев. Пушку — за угол соседнего дома. Выкатываешь, бьёшь в левое окно второго этажа, откатываешь. Два выстрела, не больше. Огнемётчик — вдоль стены, к продуху. Кабаков с крыши напротив держит верхние окна, ищет снайпера. Ишханян — со мной, в соседний дом. Стена между домами общая. Заряд — в стену на втором этаже. Захват — отделение Недоли, через пролом. Закрепление — второй взвод. Шестопалов, твои — сразу за захватом, этаж за этажом, и в подвал. Яценко — с остальными бойцами первого взвода в резерве, во дворе. Третий взвод держит улицу.