— Ой-ой! Курт, я её боюсь!

— Amigo, прекрати заниматься глупостями, — граф отпихнул юношу, который со смехом пытался спрятаться за него, и галантно улыбнулся ведьме. — Прекрасная донна, но почему при виде нас у вас на уме одни только мерзкие твари? Превратите нас во что-нибудь мягкое и пушистое, что любая женщина может смело взять в руки и нежно прижать к груди…

— Не искушайте, а то допроситесь. Превращу в уличных котов, — Аделия подхватила под руки сразу же присмиревших молодых людей и с решительным видом потащила их за собой. — Вот и умницы! Давно бы так.

В гостинице она сдала их с рук на руки своей преданной служанке и с чувством выполненного долга пошла спать. В свою очередь Руника передала юношу под опеку гостиничного персонала. Правда, перед тем как захлопнуть дверь, она сопроводила его уход соответствующей ядовитой репликой.

«Собака лает, а караван идет дальше», — буркнул Юлиан и, пошатываясь, пошёл по коридору.

____________________________

[1] Аграф — средневековая брошь-крепление, обычно её изготавливали в виде пластины, венка, розетки с крючком и петлей; иногда из драгоценных металлов — золота, серебра с рельефным декором, чеканкой, эмалью.

[2] боккэ́н (в русском языке часто произносится как боке́н) (яп. 木剣?) — деревянный макет японского меча, используемый в различных японских боевых искусствах, в том числе айкидо, для тренировок.

[3] Дионис — бог плодоносящих сил земли, растительности, виноградарства, виноделия.

[4] Божоле — молодое вино нового урожая.

[5] Шин каге-рю — — дзю-дзюцу (джиу-джитсу) как система боя получила широкое распространение в Японии в XIX веке, включив в себя элементы базовой техники, которые были хорошо известны ещё мастерам кэндзюцу — древнейшего японского искусства владения мечом, — и дзю-дзюцу и в более отдалённые времена.

[6] Шихан (Сихан) 師範? (мастер) — будока (человек, занимающийся боевыми искусствами), который достиг высшего уровня познания в своём виде или стиле будо и привнёс свой вклад в его развитие.

[7] Хараки́ри (яп. 腹切り?) или сэппуку (яп. 切腹?)1 (букв. «вспарывание живота») — ритуальное самоубийство путём вспарывания живота, принятое среди самурайского сословия средневековой Японии.

[8] Да, я знаю - никому не известно,

Где всё начинается и заканчивается...

Я также знаю, что это всеобщая ошибка:

Сначала нужно потерять, чтобы понять, как приобрести...

Воспоминания о прошлом. Музыка любви или от себя не убежишь

В сопровождении любезного паренька Юлиан добрался до своего номера и зачем-то постучал. Не дождавшись ответа, он приотворил створку дверей и заглянул внутрь — ночь была лунной, но сквозь плотно занавешенные шторы в комнату не пробивалось ни единого лучика света.

Вопреки словам Аделии, его никто не ждал. Внутри комнаты царила полная темнота и тишина. Даже Финист вопреки обыкновению почему-то не поприветствовал хозяина.

«Домашние называются! Ладно, птиц дуется, что я не взял его с собой. Сокол есть сокол, что с него возьмёшь, но так называемая жена! — подумал Юлиан, охваченный жгучей обидой. — Может, я умираю от рук бандитов, а она дрыхнет себе как ни в чём не бывало». Жалея себя чуть ли не до слёз, он с трудом удержался от порыва грохнуть чем-нибудь потяжелей, но благоразумие одержало верх, и он не стал буянить.

Стараясь ступать как можно тише, он направился вглубь комнаты, но её обстановка ещё не отложилась в его сознании и массивный резной стул — гордость местного краснодеревщика — с грохотом приземлился на полу. Встревоженный шумом сокол заклекотал и юноша, довольный тем, что на него наконец-то обратили внимание, с заговорщицким видом приложил палец к губам.

— Тсс! Тише, Финист, а то разбудим Цветика.

Он снова пошёл в том направлении, где находилась кровать, и на этот раз на его пути оказалась подставка с цветком — конечно, если судить по глухому звону черепков и чему-то мягкому и лопушистому под подошвами его кожаных сапог.

— Блин!.. — выругался он и проворчал: — Между прочим, некоторые могли бы дождаться и встретить мужа. Вот Руника небось ждала Курта, а не дрыхла, как сурок.

Но на этом его испытания не кончились, и он с размаху налетел на острую деревяшку, декоративный элемент какой-то мебели.

— Ой-ё! Мать твою перемать!.. Блин, ещё и шторы задёрнула!

Вышедший из себя Юлиан бросился к окну и тяжёлые бархатные портьеры на кольцах с грохотом отлетели в сторону. Затем он пошарил по окну и, найдя латунные задвижки, толкнул раму и свесился наружу. Тёплая лунная ночь, благоухающая осенними цветами, и солидная порция вина в крови быстро вернули ему благодушное настроение.

«Красота! Может, разбудить цыплёнка и пойти погулять? — промелькнула у юноши озорная мысль. — А что? Как положено парочке можно будет немного поцеловаться. Молодожены мы, в конце концов, или нет? Как сказал Курт, в такую ночь грешно спать».

Шаловливое воображение тут же выдало ему дальнейшее продолжение романтического свидания (что на этот раз не вызвало у него ни малейшего протеста), но затем снова вмешался здравый смысл и испортил ему всю малину. «Но-но, мой мальчик! Закатай губу! — окоротил он сам себя. — Не хватало ещё оставить бедного цыплёнка с ребёнком на руках. Это тебе не двадцать первый век на Земле с почти повсеместной терпимостью к матери-одиночке. Между прочим, зря тяну. Давно пора переговорить с Аделией и попросить её отправить Цветанку домой после моего ухода». При мысли о неизбежном расставании с девушкой у него ёкнуло сердце. «Проклятье! Так и знал, что этим кончится! Нужно было сразу делать ноги, а не изображать из себя рыцаря-защитника… Эх, цветики-цветочки! Ну давай, трубадур, только не выпади из окна».

Прямо у окна разросся плющ, среди которого затерялся вьюнок, и Юлиан, перегнувшись через подоконник, потянулся к одному из нежных бледно-розовых цветов. «Ну, чёртова устрица! Если я по твоей милости сейчас свалюсь, то в случае летального исхода не жди спокойной жизни. Клянусь, у моего привидения будет крайне скверный характер... Ура, достал!» Юноша поднёс цветок к носу, а затем повернулся к комнате и весело фыркнул — яркий лунный свет, падая сквозь частые переплёты рам, расчертил пол на квадраты. «Классики» сразу же напомнили ему о деревенских каникулах — самом счастливом времени его безоблачного детства — и пробудившиеся воспоминания властно потянули его ко времени знакомства с Антониной Марковной, матерью Лидии, и, следовательно, его бабушкой. Правда, тогда это была не его бабушка, а Юлечки Соколовской. По этой или другой причине картинки из прошлого были ярки, но фрагментарны — будто живопись на полотнах художников или немое кино.

Вот он видит изящный силуэт матери на фоне пыльного солнечного света, падающего из многочисленных окон с белыми занавесками и неистребимой геранью на подоконниках. В своём наряде от знаменитого парижского кутюр она смотрится инопланетянкой среди убранства обычного деревенского дома. Впрочем, как и девчушка, стоящая рядом с ней. Она в не менее дорогом наряде и больше напоминает эксклюзивную куклу, чем живого ребёнка.

Лидия крепко держит детскую ручку, стараясь при этом не слишком сжимать тонкие пальчики, затянутые в белые кружевные перчатки. Девочка не обращает на это внимания и неотрывно смотрит в большое зеркало в тёмной раме, где они обе отражаются. Она привыкла видеть себя и мать только в окружении версальской роскоши или не менее богатых авангардистских интерьеров и ей сложно соотнести простую обстановку деревенского дома с ними обеими, потому ей кажется, что она видит не себя с матерью, а двух таинственных фей, явившихся в гости к несчастной Золушке. Вот только та почему-то не спешит с появлением.

— Мам, ты где? — наконец кричит Лидия и нетерпеливо переступает на своих высоченных каблуках. — Чёрт знает что! Вечно у матери все двери нараспашку, заходи кто хочет, — ворчит она и бросает обеспокоенный взгляд на девочку.