Позицию Штрелов выбирал три дня. Ходил по уступу, ложился, смотрел в прицел, вставал. Ниманн ходил за ним и носил лопату. Ниманн не спрашивал, зачем столько ходить. Ниманн третий год не задавал вопросов. С тех пор как Хаммербрука не стало, ему было всё равно, где лежать.

Выбрал он место над дорогой, у разбитой ветряной мельницы. С мельницы видно было обе дамбы и мост через канал. Восемьсот сорок метров до моста. Он померил по карте и по прицелу. Записывать не стал.

Ночью он вылез на гребень, прошёл до края уступа и сел на мёрзлую землю.

Впереди, на востоке, у Одера, горели огни. Русские жгли костры на своём плацдарме у Кюстрина и не очень прятались. Огоньков было много.

Сзади, на западе, небо было розовое. Низкое, мутно-розовое, от края до края. Это горел Берлин. Английские москито пришли в десять вечера, как всегда, и ушли, как всегда. Отсюда не было слышно ни разрывов, ни зениток. Был виден только цвет неба над городом.

Штрелов сидел между этими двумя светами и думал про дистанцию.

Всю войну дистанция работала на него. Восемьсот метров, шестьсот, тысяча. Чем больше было между ним и целью, тем лучше он стрелял. Тем дольше он жил. Тем ровнее лежали в голове цифры.

Теперь дистанция работала против. До русских — двенадцать километров. До Везерштрассе — семьдесят. С каждой неделей первая цифра будет уменьшаться, а вторая — нет. И когда первая станет меньше второй, отступать ему будет некуда, кроме как домой.

Он достал из кармана открытку полевой почты. Расправил на колене. Написал карандашом, мелко:

«Эльза. Гюнтера держи в подвале. Запри, если надо. Скажи ему, что отец так велел. Скажи, что отец стреляет лучше всех в полку и знает, что говорит. У нас всё хорошо. Фронт выравниваем. Курт».

Он перечитал последнюю строчку.

Впервые за два года это была правда. Фронт теперь шёл по Одеру. Ровной линией, с севера на юг. Выравнивать его дальше было некуда.

Тринадцатого января была суббота, и Кабаков истопил баню в прачечной у пруда. В последний раз — так сказал Карасёв по телефону, хотя ничего не объяснил. Кабаков понял сам. Пар в тот вечер был такой, что Митька вывалился на снег и лежал на нём, пока снег под ним не растаял до земли.

Четырнадцатого, до рассвета, вперёд ушли батальоны первого эшелона. Без артиллерии, тихо. Мы стояли в траншее перед фольварком и слушали, как на той стороне поля, у немцев, начинается стрельба. Она шла не там, где ей полагалось. Не в немецкой первой траншее, а глубже. Потом стихла.

В восемь тридцать ударила артиллерия.

Небо за спиной загудело, как трансформатор. Сосняк на той стороне поля пропал в дыму. Земля под ногами дрожала мелко и часто, двадцать пять минут подряд. Фомичёв стоял рядом со мной, держал руку на бруствере и считал удары пальцами, как пульс.

— Сколько стволов? — спросил я.

— Все, — ответил Фомичёв.

В девять из-за фольварка вышли танки. На броню сели все, кто имелся в роте. Повозки пошли следом по колее.

Кабаков сел на корму головного танка, на жалюзи, где теплее, и положил «пилу» поперёк колен. Держаться он не стал. Танк дёрнулся, рванул через поле. Кабаков качнулся вместе с танком и выпрямился, как на санях, когда лошадь трогает.

— Глянь на него, — сказал Чумак. — Как барин на выезде.

— Ты в сорок третьем с брони падал, — крикнул Митька. — Под Осколом! Два раза!

— То была учёба, — сказал Кабаков, не оборачиваясь. — А это — дорога.

Отделение заржало. Кабаков подкрутил ус и продолжал ехать как барин.

На опушке сосняка, у сгоревшего хутора, танки встали, пропуская сапёров. Дуров спрыгнул с брони и пошёл к хутору. Я пошёл за ним.

От хутора остались стены без крыши и погреб. Погреб был заложен брёвнами, а между брёвнами оставлена щель. Длинная, низкая, на уровне земли. Дуров лёг перед щелью и посмотрел в неё.

Через щель было видно поле и наш фольварк. Красный дом. Хлевы. Стодолу. Прачечную у пруда.

Осенью снайпер снял у нас двоих. Связиста Лапина — на крыше дома, в октябре, когда тот тянул провод к антенне. И часового у стодолы, в ноябре. Тогда Дуров два дня лежал на чердаке с биноклем. Лёжки не нашёл.

Дуров спустился в погреб. Вылез. Протянул мне ладонь.

На ладони лежала гильза. Немецкая, винтовочная, позеленевшая.

— Стояла, — сказал Дуров. — На кирпиче. Донышком вниз.

Он достал из нагрудного кармана другую гильзу. Ту, что нашёл под Изюмом, на бугре, где убили Савина. Положил рядом.

Две гильзы лежали у него на ладони. Одинаковые. Таких гильз на войне были миллионы.

— Нарочно, — сказал Дуров.

Он убрал обе в один карман и пошёл к танку.

Немцы отступали, не пытаясь закрепиться.

Утром рота садилась на броню. К обеду танки упирались в деревню, где сидел заслон. Заслон сбивали или обходили. К вечеру мы были на тридцать, на сорок километров западнее, чем утром. Ночевали где придётся: в амбарах, в брошенных домах, один раз — в костёле, под органом. Митька весь вечер ходил вокруг органа и не решался нажать на клавишу. Решился Грачёв. Орган ухнул так, что с хоров посыпалась пыль, а Чумак уронил котелок.

На третий день ударил мороз. Двадцать градусов, ветер с востока, в спину.

На броне в такой мороз живёт только тот, у кого правильная обувь. Митька сидел на танке в валенках, подобрав ноги, и улыбался. Чумак сидел рядом в сапогах, с намотанными поверх портянок газетами, и не улыбался.

Под вечер, на остановке, Чумак слез с брони и начал ходить вокруг танка, топая. Ходил долго. Потом подошёл к Митьке.

— Где ты их взял? Ещё есть?

— На складе в Гарволине, — сказал Митька. — Синицын менял. Есть у него, кажется, одна пара. Сорок четвёртый размер.

— У меня сорок четвёртый.

— Флотские? — спросил Митька.

Чумак посмотрел на него долгим взглядом. Пошевелил пальцами в сапогах, которых уже не чувствовал.

— Ладно, — сказал он. — Флотские.

Синицын выдал ему валенки. Записал: «Валенки — 1 пара. Выданы Чумаку. Основание — флот сдался».

На пятый день, в деревне у шоссе, немцы встретили нас из крайнего двора.

Двор был немецкий, хозяйский: каменный дом под черепицей, сарай, конюшня, всё под одной стеной, буквой «П». Ворота во двор закрыты. Над воротами, из слухового окна конюшни, стрелял пулемёт. Из-за ворот кто-то бил фаустпатроном. Первым же выстрелом он зажёг танк соседней роты. Танк встал на шоссе и задымил.

Наш танк ушёл задним ходом за угол кирпичной кузни. Мы посыпались с брони.

— Кабаков, — сказал я. — С кузни, по слуховому окну. Яценко, твои — по огородам, к задней стене дома. Не входить. Держать окна. Недоля, Бартош, Дуров, Ерёмин — со мной, вдоль стены, к воротам. Шестопалов — твои справа, по канаве, к конюшне. Как пулемёт замолчит — в окно конюшни гранату.

«Пила» Кабакова ударила с крыши кузни по слуховому окну. Окно брызнуло крошкой.

Мы пошли вдоль стены. Стена была каменная, в рост человека, с черепичным гребнем. Ворота — дубовые, на кованых петлях, створки сведены и заложены изнутри брусом. Между створками была щель в палец.

Ерёмин приложил ладонь к створке.

— Двое, — сказал он. — Близко. Один ходит. Второй сидит.

В расчете фаустпатрона было двое.

Бартош сложил ладони замком. Я поставил в них сапог. Он поднял меня, и я лёг на гребень стены.

Двор снизу как на ладони. Фаустник сидел за поленницей у ворот, второй номер стоял у колодца с трубой в руках. Оба смотрели на ворота. Ждали, что войдут через ворота.

До фаустника было пять шагов, вниз.

Я выстрелил из правого. Фаустника опрокинуло за поленницу.

Второй номер бросил трубу и побежал к дому. До дома было пятнадцать шагов. Добежал он до колодца. Дуров выстрелил с гребня стены рядом со мной.

На плечо мне легла его рука. Дуров считал.

Справа, у конюшни, разорвалась граната. Пулемёт в слуховом окне замолчал. Через минуту из конюшни вывели двоих с поднятыми руками.