И ещё каждую субботу, до самого снега, из трубы маленького каменного домика у пруда шёл дым. Белый, густой, долго, до темноты. Штрелов не сразу понял, что это баня. Русские топили баню в двух километрах от немецкой траншеи, по расписанию, как в мирное время. Он мог бы попробовать снять банщика. Не стал. Банщик не выходил из домика, пока шёл дым.

В восемь тридцать подвал хутора подпрыгнул. С потолка сошла штукатурка. Потом пол подпрыгнул ещё раз и больше не опускался — так это ощущалось. Двадцать пять минут. Штрелов считал по часам, потому что больше делать было нечего.

Когда стихло, он вылез наверх с карабином.

Второй траншеи не было. Было поле, вспаханное до песка. По полю шли русские танки, много, без строя, как по дороге. Пехота сидела на броне.

Командир роты, гауптман Бёме, стоял у входа в подвал без фуражки и смотрел на это.

— Отход, — сказал Бёме. — На промежуточный рубеж. По лесу.

— Какой промежуточный рубеж, господин гауптман?

Бёме достал карту, посмотрел на неё и убрал.

— Любой, обер-ефрейтор. Какой будет.

Промежуточных рубежей было много.

Первые три дня их называли по номерам. Потом по названиям сёл. Потом никак не называли. Утром дивизия занимала рубеж. Днём русские танки обходили его с юга или с севера. Вечером приходил приказ на отход, чтобы выровнять фронт.

Фронт выравнивали по тридцать километров в день. Иногда по сорок.

На шестой день от роты Бёме осталось двадцать два человека. От полка — неизвестно сколько. Полк больше не присылал ни приказов, ни кухни. Связь шла по слухам. Слухи говорили, что Варшава оставлена, что Лодзь оставлена, что русские танки уже под Позеном и что Позен объявлен крепостью и будет держаться до последнего. Последнее звучало знакомо.

По дорогам шли беженцы. Это были немцы из Вартегау. Те, кого в сороковом году привезли сюда из Бессарабии и Прибалтики заселять польские хутора. Те, к кому в сорок третьем доктор Геббельс отправлял берлинских женщин с детьми, подальше от бомбёжек. Теперь они уезжали обратно. На телегах, в мороз, с перинами и швейными машинками, с детьми под перинами. Телеги шли в три ряда и забивали дороги так, что по ним не могли пройти ни отступающие, ни наступающие.

Наступающих это не очень задерживало. Они шли рядом с дорогой, по полю.

Штрелов думал про Эльзу. В августе сорок третьего она отказалась ехать в Вартегау. Подвал у нас хороший. Он тогда разозлился и написал ей, что подвал — не защита.

Эльза была права. Он сидел на подводе, смотрел на телеги в кювете и не мог решить, что хуже: что она была права или что он рад этому.

На девятый день, в городке с костёлом и рыночной площадью, рота Бёме прикрывала мост.

Штрелов залез на колокольню. Колокольни он не любил: из них стреляют все, и все это знают. Но больше в городке ничего высокого не было.

С колокольни шоссе просматривалось на два километра.

Русские пришли через сорок минут. Сначала мотоциклы, потом танки. Танки остановились за километр, у развилки, не доезжая до первых домов. Из люка головного вылез офицер. Он разложил карту на броне и стал смотреть то на неё, то на городок. Шапка у него была сдвинута на затылок.

Восемьсот метров. Ветер слева, слабый. Мороз — пуля пойдёт ниже.

Штрелов выстрелил. Офицер лёг на карту.

Из люка полез второй — вытаскивать. Танкист, в шлеме, без автомата. Он перевалился через башню, схватил офицера за воротник.

Штрелов дал ему взяться покрепче. Выстрелил.

Танкист повис на броне рядом с офицером.

Танки развернули башни к колокольне и ударили. Штрелов уже бежал вниз по лестнице. Ступенек было сто четыре. Он пересчитал их, когда поднимался. На восемьдесят шестой ступени колокольню ударило в первый раз, и сверху посыпалась кирпичная пыль.

Внизу, у костёла, его ждал ефрейтор Ниманн с двумя велосипедами.

— Сколько?

— Двое.

— Офицер?

— Один.

Двести семьдесят три. Офицеров — семьдесят пять.

Мост взорвали через час, когда рота уже ушла. Русские навели свой через два часа.

Тридцать первого января дивизия, вернее то, что так называлось, переправилась через Одер у Кюстрина по льду.

Из двадцати двух человек роты Бёме переправилось четырнадцать. Сам Бёме переправился без фуражки и без планшета. Карта ему больше не была нужна: дальше начиналась местность, которую он знал без карты.

В тот же день русские вышли к Одеру севернее, у Кинитца. С ходу перешли лёд и заняли на западном берегу деревню. Об этом говорили все. По слухам, крестьяне в деревне в этот момент ехали на мельницу, а офицеры в местном трактире сидели в отпускных формах.

От Кинитца до Берлина было семьдесят километров.

Штрелов посмотрел на эту цифру и долго не мог от неё отделаться. Семьдесят километров. Пешком — два дня. На велосипеде Ниманна — день.

Почта догнала роту в Кюстрине, второго февраля. Её привезли на грузовике из Берлина, как будто так и полагалось.

Письмо от Эльзы было помечено восемнадцатым января.

Эльза писала, что все живы. Лотта кашляет, но это от подвала, сидят там почти каждую ночь. Пауль ходит и говорит слово «папа». Говорит его карточке на комоде. Больше никому. В соседнем квартале разбомбило два дома, но их улица цела. Хлеб дают. Уголь не дают.

Дальше шло про Гюнтера.

Гюнтеру пятнадцать. Его записали в роту гитлерюгенда по ближнему бою с танками. Они учатся в его же школе на Ричардштрассе, по вечерам. Учит их фельдфебель без руки, с Восточного фронта. Учат стрелять из фаустпатрона по макету танка из досок. Гюнтер попадает лучше всех в роте. Он очень гордый и говорит, что его отец снайпер и что он тоже не промахивается.

«Он спрашивает, правда ли, что ты стреляешь лучше всех в полку. Я сказала: правда. Не знаю, правильно ли я сказала».

Штрелов прочитал письмо три раза. Потом сложил его вчетверо и положил во внутренний карман, к карточке Пауля.

Фаустпатрон бьёт на тридцать метров. Хорошо — на шестьдесят. Чтобы с тридцати метров попасть в танк, надо подпустить его на тридцать метров.

Он знал, что бывает с теми, кто подпускает танк на тридцать метров. Это было его ремесло — знать такие вещи.

Рапорт об отпуске он подал в тот же вечер.

Бёме прочитал рапорт при свечке. Свечка стояла в бутылке из-под французского вина. Подвал был винный, принадлежал до войны торговцу из Кюстрина, и торговец оставил в нём всё, кроме вина.

— Нойкёльн, — сказал Бёме.

— Так точно.

— Семьдесят километров.

— Так точно. Сутки туда, сутки обратно. Три дня.

Бёме положил рапорт на ящик.

— Обер-ефрейтор, отпуска в армии отменены. Урлаубсшперре. Приказ фюрера. Ни одного военнослужащего с Восточного фронта в тыл.

— Нойкёльн — не тыл, господин гауптман. Через неделю он будет фронтом.

— Именно, — сказал Бёме. — Вот поэтому. Берлин объявлен крепостью. Ваш дом теперь — участок фронта. Вы его защищаете отсюда. Это даже ближе, чем было на Тереке.

Он сказал это без улыбки. Бёме за полтора года научился говорить такие вещи без улыбки, и Штрелов не мог понять, издевается он или верит.

— Так точно, — сказал Штрелов.

— Кроме того, — Бёме взял со стола другую бумагу, — вы откомандированы. Дивизия формирует снайперскую команду. Позиция — Зееловские высоты, в двадцати километрах отсюда. Высоты над поймой. Русские пойдут на Берлин через пойму, другой дороги у них нет. Там нужны люди, которые стреляют на восемьсот метров.

Он протянул бумагу.

— Это лучше отпуска, обер-ефрейтор. Вы будете стрелять по тем, кто идёт к вашей улице. Каждый ваш выстрел будет за Нойкёльн.

Штрелов взял бумагу.

«А вы потом выровняете и это», — подумал он. И сказал:

— Так точно, господин гауптман.

Зееловские высоты оказались длинным крутым уступом над Одербрухом.

Пойма лежала внизу плоская, белая, расчерченная канавами и дамбами. Километров двенадцать до реки. Всё как на ладони. На западе, позади уступа, начинались леса, а за лесами — город.