— Живут, — сказал Дуров.

Недоля прокричал в приямок положенное — выходить по одному, оружие вперёд, — и стены котельной ответили тем, чем в этом городе уже неделю не отвечали: очередью. Длинной, злой, на весь магазин. Пули высекли из приямка кирпичную пыль, и с чердака напротив свистнуло второй очередью — у них был ещё и верхний, в паре, по всей науке.

Все опали в снег, за кучи шлака. Верхнего снял бы Кабаков с MG, но MG остался на высоте — на прочёсывание ходят налегке, и за это всегда кто-нибудь платит. Верхний бил короткими, грамотно, прижимая нас к шлаку, а нижний из котельной молчал — ждал, когда полезем.

— Эсэс? — спросил Недоля, лёжа.

— Какая разница? — спросил я. — Люди с патронами и с планом. Савин-второй — бегом на угол, вернуть Грачёва, с ним — во двор напротив, на второй этаж, окно на чердак. Не соваться, огнём держать. Дуров — приямок с тыла: там угольный завоз, как в утюге. Недоля со мной. Ерёмин — слушать котельную, где у неё стенка живая.

Разбежались по одному, под короткие верхнего. Через три минуты из окна напротив ударила винтовка Грачёва — раз, другой, — и чердак съёжился: не попала, так объяснила. Верхний стал стрелять туда, где Грачёва уже не было; Грачёв с очкастой аккуратностью менял раму после каждого выстрела.

Ерёмин прополз вдоль котельной стены, приложился скулой к кладке у самого фундамента и показал мне на пальцах: у топки — трое или четверо, дальше, за стенкой, где бомбоубежище, — ещё, много, но тихие. Потом ткнул в стенку над собой: дымоход котельной шёл в этом простенке, и заслонка поддувала снаружи была на месте, довоенная, чугунная.

Открывать её Ерёмин не стал. Он снял с неё крюк, отвёл на палец и оставил так — щель. В щель из котельной тянуло тёплым и слышался голос: короткие команды вполголоса, по-хозяйски. Он послушал и показал ещё раз: у топки — старший, остальные по углам, на дверь и на завоз.

На дверь и на завоз. Про поддувало не думал никто и никогда — поддувало ниже колена, в него не входят.

В него и не входили. В приямок пошёл Недоля — в рост, шумно, с гранатой: стукнул ею о ступень, как о дверь стучат, и заорал по-немецки своё рязанское «раускоммен». Из котельной ударили на звук, сквозь дверной проём, веером — все стволы разом, на дверь, как было у них расписано. И на эти полторы секунды, пока их железо смотрело в пустой проём, я откинул заслонку, сунул в поддувало оба ствола по самые курки — поддувало выходило под топку, а у топки, боком ко мне, в трёх шагах, стоял их старший — и дал правым.

Картечь в упор не ранит. Голова старшего разлетелась на мелкие ошметки, забрызгав тех двоих, что жались у топки — по щекам, по погонам, по вскинутым стволам, и один из них закричал просто от того, чем стал его унтер и что теперь стекало у него по лицу. Автомат он бросил раньше, чем закончил кричать. Второй сел на уголь, где стоял, и поднял руки сидя, не пытаясь встать, — ноги ему отказали честнее, чем командование.

Левый ствол остался при мне. Из глубины, от бомбоубежища, никто не стрелял: там завыло, залязгало железом о бетон — бросали оружие на пол, — и в дверной проём, в тот самый, который они так грамотно держали, полезли руки. Много рук, пустых, вверх ладонями, вперёд самих людей.

Верхний с чердака стрелять перестал, как обрезало: слышал, чем кончилось внизу. Через двор было слышно, как он что-то кричит — не нам, своим, вниз, — и свои ему ответили одним словом, тем самым, всеармейским. Он спустился по пожарной лестнице с поднятыми руками, не дожидаясь, пока за ним придут, и по дороге вниз дважды останавливался показать, что рук не опускал.

Из котельной и убежища вышло двадцать шесть. Двое остались: старший — при топке, лишенный командирского органа — и пулемётчик у завоза, которого взял Дуров, когда тот развернул было ствол на приямок. Оружия натаскали горой: восемнадцать стволов, ящик колотушек, цинк патронов. Еды — ноль. В убежище, за стенкой, отдельно от людей, стоял сейф. Нефтеконторский, с орлом поверх замка — приклепали бляху. Синицына от него пришлось уводить под руку: сейф был заперт, ключей ни у кого, и это оскорбляло само его естество…

— Опишем как тару, — утешил я. — Груз неустановленный, мера — сейф.

Пленных строил во дворе тот, кричавший. Он стоял смирно, смотрел мимо всех, и на воротнике и лице у него подмерзали остатки унтера. Умываться он не стал — то ли не понял ещё, что можно, то ли понял, что снегом такое не моют.

К вечеру квартал сдавали под расписку коменданту — новорожденная должность, человек с полевой сумкой и без гарнизона. Комендант обошёл имущество, посчитал стволы, упёрся в сейф и спросил, что внутри.

— Груз неустановленный, — прочёл Синицын по своей тетрадке. — Мера — сейф.

— Мне так не принять. Мне опись нужна по содержимому. Вскрыть можете?

Синицын посмотрел на коменданта, на сейф, на меня. Я кивнул. Он вздохнул — длинно, с той бухгалтерской скорбью, с какой вздыхают над безнадёжной ведомостью, — снял шапку, положил рядом и присел у замка.

Работал он молча, шильцем от полещуковского паяльника и куском вощёной проволоки, и смотреть себе под руки не давал: спина у него была говорящая, и говорила она «отвернись». Комендант отвернулся из деликатности, я — из уважения к прошлому, с которым человек завязал. Через четыре минуты в замке щёлкнуло — вкусно, дважды, — и Синицын встал, надел шапку и отошёл от сейфа первым, раньше, чем открылась дверца: к содержимому он не желал иметь касательства даже взглядом.

Внутри лежали пачки оккупационных марок в банковской бумаге, стопка бланков нефтеконторы с довоенной печатью, две коробки орденских лент и портфель с документами штабного вида — номера, печати, готика. Ни золота, ни консервов. Комендант принял всё под опись, портфель отложил отдельно — «это в разведотдел», — а на марки долго смотрел и наконец спросил в пространство, куда их теперь.

— Тарой гружёная тара, — сказал Синицын со знанием предмета. — Пишите: бумага, мера — пачка. Она теперь дешевле газеты: газетой хоть печку растопишь, а этой — стыдно.

Расписку комендант выдал по всей форме. Синицын подшил её в тетрадь, к копыловскому листу, и по дороге наверх высказался один раз, без адреса:

— Тридцать лет живу. Первый раз казённое вскрывал по приказу и под расписку. Знал бы раньше, что так можно, — может, по-другому бы жизнь пошла.

— Не пошла бы, — сказал Кабаков. — По приказу — это ж самое скучное и есть. Ты б заскучал.

Синицын подумал и спорить не стал.

На высоту поднимались уже в темноте.

На подъёме нас обогнала легковая с охраной, пыля снегом, — в сторону штаба армии, с зачехлёнными фарами, торопясь. Митька проводил её глазами и просипел:

— Может, тот самый.

— Тот-не тот, — сказал Кабаков, — а папиросу ему таки придётся у кого-то стрельнуть. Хозяйство-то его всё, я гляжу, того. Национализировано.

В блиндаже, при коптилке, я разобрал обрез и чистил его дольше обычного. Бартош сидел напротив и перематывал проволоку на треснувшей ложе — старая ослабла, он вязал новую, в два ряда, со своим заломным узлом.

— Послужило, — сказал он, затягивая. — Ты ему чего сулил-то, помнишь? На стену, говорил, повешу.

— Помню. Договор есть договор.

— Ну-ну, — Бартош попробовал узел ногтем. — Стена — она тоже заслужить. Не всякому ружью стена выходит.

Пересчитали хозяйство: два в стволах, семьдесят шесть у Бартоша, заводской, дробь номер три, — в нагрудном кармане, нетронутый. Расход за день — один в упор.

Юг молчал всю ночь. Север погромыхивал до рассвета — ровно, упрямо, в одном и том же месте, как будто там кто-то не получил сводку. Или получил и остался при своём распорядке — при том единственном, который у них там ещё работал.

Север кончался два дня, по частям, как гаснет большой костёр: с краёв.

Первого февраля с утра за заводами ещё работала артиллерия — наша, тяжёлая, по площадям, и Митька, слушая, морщился, как от фальши: бить было уже вроде и не по кому, а били. К полудню стихло и это. Из-за оврага, с ротного КП, передали готовность к приёму пленных «в количествах», и Грачёв разложил на снарядном ящике своё делопроизводство: лист порядка приёма, химические копии, бланки Сомова, разговорник с закладкой. Канцелярия войны была развёрнута к бою за час — быстрее любой батареи.