Пошли к вечеру. Сначала одиночки и обмороженные, из тех, что не дождались общей команды. Потом гуще, взводами, с фельдфебелями. Ночью — ротами, при фонарях, и счёт у Синицына перестал влезать в столбец: он завёл поперечную графу и писал в неё сотнями, с пометкой «прибл.», которую сам себе разрешил впервые за две тетради.

Утром второго из развалин насосной, последним со всего участка, вышел строй.

Он был маленький и шёл в ногу, насколько нога держала, с равнением, с ефрейтором на правом фланге. Одиннадцать человек. Оружие они несли по-уставному, стволами вниз, и у первой же нашей вешки сложили его в штабель — не побросали, сложили, — и встали в две шеренги. Позади строя, отдельно, шёл офицер. Гауптман, по погонам. Сухой, лет пятидесяти, в шинели без единой недостающей пуговицы, выбритый — второго февраля сорок третьего года, в этом городе, выбритый, — и он не встал в строй. Он встал сбоку, как ставят себя принимающие парад.

Ефрейтор — белобрысый, с обмороженной скулой, из тех, по ком сразу видно писаря и видно зря, — подал Грачёву лист. Личный состав, одиннадцать фамилий, звания, отметки о ранениях. Почерк был такой, что Синицын, глянув через плечо, крякнул с чистой завистью.

Гауптман заговорил, глядя на Грачёва, короткими фразами, с паузами для перевода. Грачёв переводил, спотыкаясь о верхнюю границу словаря:

— Личный состав группы сдаётся… по приказу командующего. Люди накормлены… нет, не так: люди не кормлены двое суток, прошу поставить на довольствие сегодня. Раненых трое, все ходячие. Претензий по обращению… не имеет. Просит подтвердить приём по списку.

— Подтверждаем, — сказал я. — По списку, счётом одиннадцать. Синицын.

Синицын принял лист под расписку, всё честь по чести, два учёта в последний раз обменялись бумагами. Строй сломался, стал очередью — к кипятку, к Кабакову с черпаком, — и на этом месте всё должно было пойти по накатанному: гауптмана отдельно, в офицерскую партию, бланк Сомова, конвой.

Гауптман не пошёл в офицерскую партию. Он дождался, пока его последний — тот самый ефрейтор — получит кружку, и только тогда повернулся ко мне. И я увидел, как он смотрит.

Он смотрел на обрез.

Обрез висел у меня, где висел всю войну, — на ремне, стволами вниз, под правую руку. Гауптман смотрел на него, как смотрят не на оружие — как смотрят на почерк, который четыре месяца разбирали по донесениям, а теперь увидели в подлиннике. Потом он поднял глаза на меня и спросил — медленно, раздельно, выбирая слова попроще, как говорят с иностранцем, в котором не уверены:

— Зи зинд дер лерер?

Немецкий я к февралю понимал уже прилично — разговорник, пленные, четыре месяца практики. «Учитель». Отпираться было глупо, подтверждать — не по чину: учитель в этой армии был не один, и лучший из нас лежал под швеллером на обратном скате.

— Их бин зольдат, — ответил я. — Как все.

— Найн, — сказал он спокойно, как поправляют ученика. — Нихт ви алле.

Он медленно, обеими руками, показывая каждое движение, расстегнул шинель, достал из внутреннего кармана папку — потёртую, с тесёмками, разбухшую по левому краю — и протянул мне. Не бросил, не отдал конвоиру. Протянул мне, из рук в руки, как сдают дела.

— Дас гехёрт инен, — сказал он. — Это… ваше. Давно ваше.

Я развязал тесёмки. Сверху лежал угол карты, четыре на шесть сантиметров, обрезанный по линейке, с двумя словами разными карандашами: «Wächter» и «Lehrer». Ниже — листы. Наш сентябрь, глазами оттуда: схема дома с подписью «77 см» и знаком вопроса; расчёт времени «полторы секунды, источник — потери»; донесение о вспышке «шириной со ставню»; реестр на двенадцать экземпляров, и против одиннадцатого — отметка, которую я не смог прочесть и понял без чтения. Внизу лежал двенадцатый. Лиловый, машинописный, четыре пункта, без подписи.

Полгода я собирал свою науку о нём. Он, выходит, собирал свою — о нас. Две папки на одну войну, и вот вторая лежала у меня в руках, потому что первой больше некуда было деваться.

— Данке, — сказал я, потому что ничего умнее в разговорнике не было.

— Битте, — сказал он серьёзно.

И не двинулся с места.

Конвойный тронул его за рукав — офицерская партия строилась. Гауптман отвёл руку конвойного — вежливо, двумя пальцами, как отводят ветку, — и сказал мне ещё несколько фраз, всё так же медленно, в расчёте на мой словарь. Часть слов я знал. Часть достроилась сама, по грамматике войны.

— Ихь хабе майне лёйте гебрахт. Алле эльф. — Он показал на очередь у кипятка. — Майн динст ист цу энде.

Я привёл моих людей. Всех одиннадцать. Моя служба окончена.

— Ин гефангеншафт геэ ихь нихт, — сказал он. Ровно, без нажима, как сообщают расписание. В плен я не пойду. Он посмотрел на обрез, потом мне в глаза, и последнюю фразу построил из простых слов, все до одного из разговорника, будто заранее проверил перевод: — Кённен зи дас махен? Мит дизем? — короткий взгляд вниз, на стволы. — Дас вэре айне эре фюр михь.

Можете сделать это? Из этого? Для меня это была бы честь.

Сзади скрипел снег под очередью пленных, звякал черпак о кружку, Митька сипло считал головы для Синицына. Война вокруг нас уже кончилась и стояла в очереди за кипятком. Мы вдвоем в ней задержались.

— Найн, — покачал я головой.

— Варум?

Почему. Я мог бы объяснить — на пальцах, на любом языке. Что пленных не стреляют. Что он нужен живой, что его папка без него — бумага, что через десять лет он будет у себя дома рассказывать внукам, как русский фельдфебель не дал ему сдохнуть красиво. Всё это было правдой и всё это было не то, и он смотрел на меня так, что врать через разговорник было стыдно вдвойне.

— Тиф, — сказал он, не дождавшись. Слово было одинаковое на обоих языках. — Лагерь. Февраль, март. — Он повёл ладонью, как ведут по графику вниз. — Ихь хабе герехнет. Я посчитал. Я всегда считал правильно. Одна яма, без имени, сорок килограммов. Дас ист кайн энде. Дас ист… — он поискал слово, — … списание.

Он застегнул шинель на все пуговицы, выпрямился — не по-строевому, проще, как выпрямляются, закончив работу, — и добавил последнее. Это я понял всё, до слова, потому что слова были наши, из моей же науки, прошедшей через его перевод и вернувшейся:

— Ляссен зи дас виссен онэ намен бляйбен. И пусть знание останется без имени. Абер дер шусс, — он коротко, впервые за весь разговор, улыбнулся одними углами рта, — дер шусс золь айне унтершрифт хабен.

Но у выстрела пусть будет подпись.

Я стоял с его папкой в левой руке и смотрел на человека, который угробил у меня за четыре месяца больше людей, чем любой другой немец этого города. Который повесил решётки на мои трубы и научил своих лежать у пола так, что полутора секунд перестало хватать моим. Которого я обязан был сдать конвою, сдать Сомову, сдать истории — живым, взвешенным, посчитанным. Всё во мне, чему тридцать лет государство платило зарплату, знало, как правильно.

— Дуров, — сказал я, не оборачиваясь. — Отведём гауптмана за стену. Оружие при нём не всё сдано.

Дуров посмотрел на гауптмана, на меня. Взгляд у него был долгий, дневная норма слов ушла в этот взгляд целиком. Потом он повернулся и пошёл вперёд, показывая дорогу, — спиной к нам обоим, как не ходят с вооружённым пленным. Так, как ходят втроём, когда всё решено.

За стеной насосной был двор, засыпанный кирпичом, и кусок чистого снега у дальнего угла. Гауптман выбрал место сам — встал у стены, лицом к нам, поправил воротник. Кобуру он отстегнул и бросил в снег, не глядя: пистолет в его расчёт не входил, пистолет был бы дезертирством, а он уходил со службы по собственному, выслужив всё.

— Момент, — сказал он и достал из нагрудного кармана что-то маленькое. Посмотрел на это в кулаке — нам не показал — и убрал обратно. — Фертиг.

Готов.

Я взвёл правый курок. Стволы на шести шагах смотрели туда, куда надо, и рука держала их как всегда. Он стоял прямо и смотрел не в стволы — мне в лицо, со вниманием, с каким слушал бы ответ на последний пункт своей анкеты. Ветер с Волги нёс через двор сухой снег, и где-то за стеной Митька сипло сказал «сто сорок один», и черпак звякнул.