— Нэхуель, если ты ещё раз посмеешь тронуть моих детей, я тебя изничтожу. А сейчас будь добр присмотри за ними.

Оставив Егорку и Ильюшку на попечение адского пса, я бросилась спасать Тонанцин.

— Прекрати немедленно! Ты её убьёшь! — я оттолкнула двойняшку, и она с возмущением посмотрела на меня.

— Тонанцин украла твоих детей, и ты заступаешься за неё?

— Ты посмотри, что творится! Если ты дальше будешь выкачивать её силу, мы попросту умрём!

К счастью, двойняшка вняла моим словам и не стала петушиться. В тусклом свете гаражного фонаря я особо не разглядела, но, кажется, она сама подрастерялась: видимо, не ожидала такого эффекта. Правда, когда я потребовала, чтобы она вернула Тонанцин украденную силу, она отказалась, причём исключительно из вредности. Тогда я схватила её за руку и, подтащив к стонущей богине, положила ладонь ей на лоб.

Да, туго здесь приходится богам! Магия, что струилась к Тонанцин через меня, была совсем жиденькой; даже не знаю, сколько ею нужно заряжаться, чтобы с её помощью создать что-нибудь путное.

Тут ещё снег повалил крупными мокрыми хлопьями; его слой на земле рос прямо на глазах, грозя утопить нас в своей холодной глубине.

Решение пришло спонтанно. Я сплела свои пальцы с пальцами двойняшки. Она вопросительно посмотрела на меня и, помедлив, согласно кивнула. «Эллирэу, торадо-ци!» — выкрикнули мы хором и воздели руки к мутной черноте неба, слегка затронутой рассветом. «Эллирэу, заф-ци!» — донёсся до нас ответный крик, но такой слабенький, что мы скорей догадались, чем услышали.

Не знаю, что нашло на двойняшку. Она вскочила на ноги и, не выпуская моей руки, потянула за собой. «Ратуй, Хорс! Ратуй, Ярило! Ратуй, Даждьбог! Ратуй, Сварог! Ратуйте, сыны Ра[2]!» — закричала она так громко, что у меня заложило уши. Не успело отзвучать эхо её призыва, как солнце выкатилось из-за горизонта, и на нас обрушился столб яркого света, прорвавшийся сквозь пелену мрачных туч; причём центр золотого круга приходился на Тонанцин, недвижно лежащую на земле.

Тогда Алконост, протянув руки к солнцу, запела. И как запела! Я сразу вспомнила, что в мифологии её тёзку зовут птицей радости. Так оно и было. Голос сестры звучал песней весеннего ручейка, пробивающегося сквозь кружево подтаявшего льда. Такой хрустально-прозрачный и чистый, что наворачивались слёзы на глаза; и при этом душа полнилась таким восторгом, что, казалось, за моей спиной вновь развернулись крылья.

Завороженная волшебным пением я не сразу заметила, что Тонанцин очнулась и встала рядом с нами. Я покосилась на неё, и она с молящим выражением прижала палец к губам. Вопреки словам экономки, богиня выглядела значительно старше сорока лет. Это была хорошо одетая худощавая женщина, которой далеко за пятьдесят; на лицо ничего особенного, обычная индейская скво в возрасте; разве что глаза необычайно хороши — карие, с зелёными крапинками они были чисты и невинны, как глаза младенца. «Или как воровские глазки Альхена,[162] — с холодной иронией подумала я, стараясь подавить симпатию к богине.

[1] Нэхуель – ягуар, в переводе с индейского.

[2] Хорс, Ярило, Даждьбог и Сварог – все четверо олицетворяют солнце в различные времена года; это сыновья бога Ра, чьи владения они разделили между собой.

***

Пытки не кончались и следовали одна за другой. Чужая воля отказала ему в благодати беспамятства. Боль рвала душу и тело, от неё не было спасения; она накатывала волнами раскалённой магмы, и краткие мгновения между их приходами были его единственными передышками.

Но даже самые неутомимые палачи нуждаются в отдыхе, и уход истязателя был подобен величайшему счастью.

«Вифания!» — позвал Золотой император, придя в себя. Он попытался открыть глаза, но у него больше не было глаз, как не было ушей и языка; на их месте остались только чёрные ямы с осколками опалённых костей. Тогда он, собрав волю в кулак, снова попытался вырваться из плена.

Страшно изуродованное тело всесильного властителя Фандоры воспарило вверх; цепи загремели и до отказа натянулись, но не порвались. Хромоногий Гефест знал своё дело, его не зря прославляли как искуснейшего из кузнецов.

Охваченный отчаянием, Золотой император взревел на всю Вселенную, но магические подавители и здесь заглушили его крик, полный боли и беспредельной ярости.

Палач поёжился. Он чувствовал себя немногим лучше, чем пленник. Ведь гнев, как ни старайся, не вечен; стоит ему иссякнуть и совесть тут как тут, а она — справедливый судия и спрашивает строго. «За что ты с ним так?» — задаёт она свой беспощадный вопрос. «Это страх», — шепчут губы Зевса, но так тихо, что он сам себя не слышит.

ГЛАВА 28

Глава двадцать восьмая

Удар церковного колокола оборвал песню Алконост, и скуластое лицо богини, преисполненное благоговения, отразило такую глубокую печаль, что я ощутила неловкость при мысли о предстоящем разбирательстве с ней. И всё же жалость жалостью, а она должна ответить за содеянное.

— Зачем вы похитили моих детей? — резко спросила я.

Вытерев слёзы, Тонанцин тепло посмотрела на мою двойняшку, и лишь затем перевела взгляд на меня, что вызвало дополнительный прилив раздражения. Нет, здесь не было ревности к сестре. В поведении богини я усмотрела то же отношение, каким потчевал меня Золотой император. К чёрту! Я больше никому не позволю относиться ко мне с пренебрежением!

— Не гневайся, дитя! — проговорила Тонанцин слабым голосом и бросила на меня молящий взгляд. — Я всего лишь хотела удержать тебя от опрометчивого шага. Нельзя тебе возвращаться на Фандору. Поверь, никого ты там не спасёшь, только сама погибнешь, на горе мужу и малым деткам.

Надо же, прямо-таки добрая фея, озабоченная благополучием крестницы. Вот только я ни на грош не верила в добрые намерения Тонанцин.

Проверяя, не обманывает ли меня внутреннее чувство, я заглянула в глаза древней богини, и меня передёрнуло от недоброго предчувствия. Нет, я не ошиблась, она не оставит в покое мою семью. Плохо! Можно защититься от людей, но от высших сил спасения нет. К тому же богиня земли может устроить что угодно, начиная с землетрясения и заканчивая потопом; или просто устроит нашествие ядовитых тварей в наш дом.

Вместе с тревогой в душе полыхнула неприязнь к Золотому императору. Не дочь я ему, а всего лишь жертвенная овца; пора принять эту истину и не строить иллюзий на его счёт. Самое сволочное заключается в том, что он, судя по всему, не успокоится, пока не отправит меня на тот свет… Значит, нужно найти способ избавиться от его влияния. Вопрос лишь в том, как это сделать… Ну, ничего! Что-нибудь да придумаю, а сейчас нужно избавиться от непосредственной опасности.

Тонанцин, которая со спокойствием удава наблюдала за моими душевными метаниями, слегка приподняла брови.

— Дитя, я тебе не враг.

— Пока я вижу обратное! — рявкнула я и тут до меня дошло, как избавиться от её власти. — Эллирэу, торадо-ци, Тонатиу[163]! — я вздёрнула руки к солнцу, и на этот раз оно обрушило столб света уже на меня.

— Не смей! — прошипела Тонанцин.

Превратившись в жуткую тварь, богиня набросилась на меня, но свет защищал меня не хуже каменной стены; сколько она ни тянула ко мне когтистые лапы, ей было меня не схватить. В свете солнца она была не более чем бесплотным призраком.

Ободрённая увиденным, я вновь обратилась к солнцу:

— Будь моим свидетелем, лучезарный! Подтверди, что я спасла жизнь Тонанцин, и мы с ней больше не связаны!

— Эллирэу, заф-ци, Сирин! Да будет так, как ты сказала! — донёсся голос с небес и там появился огненный силуэт мужчины-индейца в перьевом головном уборе. Он размахнулся и между мной и Тонанцин в землю вонзился массивный топор; видимо, это символизировало разрыв связей между мной и Тонанцин.