Ерёмин подошёл к будке, снял рукавицу и поднёс ладонь к щели под дверью. Подержал.

— Тёплым тянет, — сказал он.

Он постоял ещё, не убирая руки.

— Дышит. Значит, живая.

Лампы Приходько принёс из ламповой. Четыре штуки, аккумуляторные, в железных коробках, с толстым стеклом на торце и крючком для пояса. Зарядную стойку немцы не тронули, ток на руднике был.

— Бельгийские, — отрекомендовал мастер. — Им лет больше, чем тебе. А светят.

Лампы я раздал Остапчуку, Грачёву, самому Приходько и Круглову.

— Порядок на лестнице, — инструктировал я. — Остапчук первым. Я. Дуров. Сапёры. Панас Лукич. Грачёв. Митька. Недоля с отделением. Круглов замыкает, с ящиком. Яценко со своими — через десять минут за нами. Третье отделение держит ствол здесь. Лампы — стеклом в перекладины, не вниз. Внизу рта не открывать, пока не скажу.

Ствол начинался сразу за решёткой. Лестница была железная, узкая, перекладины из круглого прута. Сверху в ствол всё время тянуло морозом с улицы, и вода, которая сочилась из стенок, намерзала на ходу. Первые метров двадцать перекладины были в ледяной корке. Со стенок свисали сосульки. Остапчук сбивал их рукавицей. Сосульки улетали вниз, и я ждал звука. Звука не было.

Лестница кончалась полком — дощатой площадкой с лазом. Лаз был сбоку, следующая лестница начиналась под ним, у другой стенки.

— Это чтоб летел недалеко, — сообщил сверху Приходько. Шептал он так, что его, наверное, слышали в машинном зале. — Сорвался — долетел до полка, ногу сломал. А не до дна. Это ещё при бельгийцах так ставили. У них насчёт этого строго было. У них инженер был, Дюмон, так он, бывало…

— Панас Лукич, — сказал над ним Грачёв. — В стволе звук вниз идёт.

— А то я не знаю! Я ж шёпотом.

На десятой лестнице лёд кончился. Стало сыро. Вода капала с полков и со стенок, находила воротник и шла по спине. Перекладины были ржавые, ржавчина липла к рукавицам. Остапчук на каждом полке выдыхал номер — для меня, не громче — и шёл дальше.

Гул снизу рос. Наверху, во дворе, он слышался дыханием. Здесь он уже входил через перекладины в ладони.

Между двадцать третьим и двадцать четвёртым полком справа из темноты выступило железо.

Остапчук поднял лампу. За деревянной обшивкой, в соседнем отделении ствола, висела клеть. Двухэтажная, из листовой стали, с решётчатыми дверцами. Пустая. С её крыши на обшивку лилась вода. Канат над клетью не был натянут — он лёг на крышу петлёй.

Между боковиной клети и деревянным брусом, вдоль которого она ходила, торчал лом, загнанный до середины.

— Проводник, — прошептал сверху Приходько. — Брус. По нему клеть ходит. Они ей в проводник лом.

Старший из сапёров перегнулся через край полка и посмотрел.

— Не рвали, — сказал он. — Заклинили. Экономные.

Он потянулся к лому.

— Не трожь! — Приходько зашипел так, что Остапчук втянул голову в плечи. — Канат провис, видишь? Выдернешь — она пойдёт, канат дёрнет, и нету клети. И ствола нету. Тут машинист нужен, наверху, на тормозе. После.

Сапёр убрал руку.

На двадцать шестой площадке Остапчук остановился.

Он висел на руках. Правый сапог замер над перекладиной, в ладони от неё.

— Стоп, — сказал он.

Не громче выдоха.

Я передал наверх: стоп. Слово ушло по стволу вверх, от человека к человеку, и лестница надо мной замерла.

Остапчук медленно поднял сапог обратно. Опустил лампу на ремешке к ногам, стеклом вниз.

Поперёк лестницы, над третьей перекладиной, была натянута проволока. Тонкая, светлая, в одну жилку. Одним концом она была накручена на стойку лестницы. Другим уходила вверх, под доски полка, на котором стоял я.

Сапёр спустился ко мне на полок. Лёг на доски животом, свесил в лаз руку, потом голову. Под досками, в распор между балками, сидела жестянка размером с банку тушёнки. Из её бока торчал запал. Проволока шла к кольцу запала.

Лампу ему держал снизу Остапчук. Сапёр работал долго, минуты две. Потом выпрямился и показал мне на ладони запал вместе с кольцом.

— Под сапог ставил, — сказал он. — Поставил бы под руку — рука бы первой нащупала. А вниз ногой идут. Знает, как по лестнице ходят.

Жестянку он вытащил и сунул за пазуху. Остапчук снял проволоку со стойки, смотал её на палец и пошёл дальше. Теперь он пробовал носком каждую перекладину.

На двадцать седьмой снизу пришёл звук — удар. Пауза. Удар. Внизу кто-то бил по дереву.

Остапчук выключил лампу.

Я не сразу понял зачем. Потом увидел. Далеко внизу, на дне темноты, лежало жёлтое пятно. Маленькое, как монета.

Остапчук поднялся на перекладину выше, почти ко мне.

— Гасить все, — прошептал он. — Совсем. Под землёй огонь за версту видать. Кто с огнём — тот и мишень.

— Мы стеклом в перекладины шли.

— Стенки мокрые. Блестят. Кто снизу глядит — всё видит.

Я передал наверх: гасить. Над нами одна за другой пропали лампы — Приходько, Грачёва и, далеко вверху, Круглова. Темнота стала полной. Наверху так не бывает даже в подвале: там всегда откуда-то сочится свет. Здесь не сочилось ничего.

До двора оставалось две лестницы. Мы прошли их на ощупь. Шли на удар. Удар — перекладина. Пауза — стоим.

Лестничное отделение кончалось низкой дверью в кирпичной стенке ствола. Я встал на нижний полок сбоку от неё и посмотрел.

Околоствольный двор представлял собой длинный сводчатый зал. Своды — кирпичные, белёные, арка за аркой. По полу шли два пути. Слева, в темноте, на своей ветке стоял состав пустых вагонеток. Справа, в пяти шагах от двери, начиналось ограждение ствола — деревянный барьер по пояс. За барьером чернел пустой клетевой проём. Между барьером и северной стенкой оставался проход шириной в полтора шага.

За стволом, в восточной половине двора, горел свет.

Одна лампа висела на крюке, на раме ствола. Вторая стояла на полу у штабеля ящиков. Третью держал в руке немец у самой крепи ствола. Рядом с ним второй, на колене, забивал молотком деревянные клинья в щель за крепью — туда перед этим затолкали ящики. Ещё двое носили ящики из штабеля. Пятый шёл на восток вдоль рельса, спиной к нам, и разматывал с барабана провод. Провод уходил туда, где двор сужался в чёрное устье квершлага, шагах в тридцати от ствола. Шестой стоял под висячей лампой с винтовкой и смотрел в нашу сторону.

Он смотрел прямо на дверь и ничего не видел.

Наверху темнота была общая. Здесь её поделили: им достался свет, нам — всё остальное.

Мы выходили по одному, в промежутки между ударами, и уходили влево, за вагонетки. Первым Остапчук, за ним я с Дуровым, дальше остальные. Круглов с ящиком и хвост отделения остались на лестнице.

За вагонетками мы легли голова к голове. Раскладку я выдал в самое ухо, шёпотом.

— Я с Дуровым — по стенке, в проход мимо ствола. Выхожу к ним на четыре шага. Первый — тот, у кого лампа в руке. Недоля, Чумак, Ерёмин, Жумабаев, Харитонов — здесь, за вагонетками, через ствол. После выстрела — по всем, кто на ногах. Кабаков, «пилу» не трогать.

— Почему?

— Под сводом. Оглохнем до конца войны.

Кабаков подумал и убрал руку с пулемёта.

— Сапёры. Провод идёт в квершлаг. Там у них, скорей всего, машинка. Провод рубить первым делом, раньше всего остального. Панас Лукич, Грачёв, Митька — в двери. Остапчук — с ними. Сигнал — мой выстрел. До выстрела не стреляет никто.

Мы с Дуровым пошли вдоль северной стенки.

Кирпич был мокрый. Из ствола тянуло холодом — в спину и дальше, на восток, в квершлаг. Шагали на удар. Удар — шаг. Пауза — стоим.

Проход у ствола был узкий. Справа — барьер, за ним пустой проём. Из проёма в лицо поднимался гул насосов.

Проход кончался кирпичным пилоном — углом рамы ствола. Я встал за ним. Дуров — за мной. Его ладонь легла мне на плечо.

Четыре шага. Немец с лампой в руке, у самой крепи. Жёлтое, подсвеченное снизу лицо. Второй с молотком — рядом, на колене. Подносчик с ящиком на плече — за ними. Часовой под висячей лампой — дальше, шагах в шести.