Молоток поднялся.

Правый ствол.

Вспышка ударила в белёные своды и вернулась отовсюду сразу. Двор стал белым. Потом чёрным. Звук ушёл целиком, будто его выключили.

Ладонь Дурова. Раз.

Я ничего не видел. Перед глазами плавали зелёные пятна в форме барьера и людей. Я ушёл за пилон.

Два.

Из пятен проступила висячая лампа. Под ней — часовой. Он стрелял. Вспышка у его винтовки была маленькая, жёлтая, и казалось летела прямо в меня. Кирпич на пилоне брызнул крошкой мне в щёку.

Три.

Из-за вагонеток никто не стрелял. Там смотрели на мою вспышку и тоже ослепли.

Четыре.

Первая вспышка из-за вагонеток. Вторая. Часовой под лампой сел на рельс и лёг на бок. Двое с ящиками бросили ящики и побежали на восток, к устью. Один упал на полпути. Второй добежал.

Пять.

Мимо меня по проходу пробежал сапёр — старший. Я увидел его, когда он уже лежал у ящиков. Лампа убитого лежала на полу на боку и светила. Светила прямо на него.

Из устья квершлага ударили две вспышки. С ящика у колена сапёра полетела щепа. Сапёр головы не поднял. В руке у него были кусачки, другой рукой он шарил по полу.

Шесть.

Недоля выскочил из-за вагонеток, пробежал вдоль барьера и пнул лампу. Лампа перелетела через барьер и ушла в ствол. Я видел, как она падает. Огонёк, всё меньше и меньше, пока не стал точкой. Потом не стало и точки.

Семь.

Висячая лампа на крюке разлетелась. Это Чумак, с колена из-за вагонеток.

Восемь.

Темнота. Только вспышки из устья и ответные — из-за вагонеток.

Девять. Десять.

В очередной вспышке я увидел сапёра. Он лежал за ящиками и держал поднятыми обе руки. В каждой — по концу провода.

Одиннадцать. Двенадцать.

Звук вернулся чужим криком. Кричали из устья, по-немецки, звали кого-то по имени. Никто не отвечал.

Я переломил обрез, выбросил гильзу и вложил патрон из кармана.

У крепи кто-то хрипел. Потом перестал.

Из устья стреляли наугад, в темноту двора, раз в несколько секунд. Пули били в своды, со сводов сыпалась крошка.

— Недоля, — позвал я. — Ко мне. С кем был.

Они перебрались проходом по одному, держась за стенку: Недоля, Чумак, Ерёмин, Харитонов. Жумабаев остался за вагонетками — держать устье через весь двор.

Харитонов лёг за пилоном рядом со мной.

— Товарищ лейтенант, — прошептал он. — Сорок кадров ничего не видно было. Почти две секунды. У всех.

— У всех, — подтвердил Недоля. — Стою, как в муке вывалялся.

— Глаз закрывай, — сказал Чумак.

— Какой глаз?

— Один. Перед выстрелом. Мы на катерах так ходили, под Новороссийском. Ночью, если с берега бьют, комендор левый глаз жмурит. Пальнул — левым и смотрит. Левый-то вспышки не видал.

А почему, собственно, я раньше не додумался до настолько очевидного?

— Всем, кто со мной, — сказал я. — Перед моим выстрелом левый глаз закрыть. Скажу «глаз». Недоля — гранату в устье, по моему жесту.

К устью мы пошли вдоль северной стенки. Тридцать шагов. Сапогом я вёл по перерезанному проводу, как по нитке: провод вёл к устью.

Из устья выстрелили ещё раз. Вспышка была в глубине, справа, метрах в трёх за срезом. Немец стрелял с колена у правой стенки квершлага.

Я встал у стенки двора. До среза устья оставался метр. В самом устье не стоять. Дуров встал за мной.

Недоля присел рядом. Я нашёл его руку и сжал.

Граната пошла по полу, как шар в кегельбане. Звякнула о рельс.

Разрыв ударил внутри квершлага. Из устья выбросило пыль и отсвет. В этом отсвете из устья вывалился человек — прямо в створ, в двух шагах от меня. Он шёл, держась рукой за стенку, и поднимал винтовку.

— Глаз, — сказал я и закрыл левый.

Левый ствол.

Вспышка. Звук ушёл.

Ладонь Дурова. Раз.

Я открыл левый глаз.

Правый не видел ничего — в нём стояло белое. А левый видел. Серое на чёрном: немец поперёк рельса, винтовка отдельно. За ним, в квершлаге, шагах в пяти, — второй, лежит у стенки и не шевелится. Ещё дальше — третий. На коленях, над серым ящиком с ручкой. Руки подняты. Рот открыт. Он кричал, и я его не слышал.

Два.

Чумак и Ерёмин прошли мимо меня в устье. Чумак ногой отодвинул от немца ящик. Ерёмин взял немца за воротник.

Три. Четыре.

Я переломил обрез, выбросил гильзу, вложил патрон из кармана. Руки делали это сами. Глаза были заняты: правый понемногу возвращался.

Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать.

На двенадцатом звук вернулся голосом пленного.

— Нихт шиссен! Нихт шиссен! Нихт шиссен!

— Да не шиссен, — сказал Чумак. — Сиди.

Остапчук включил одну лампу и прикрыл её ладонью, пальцами вниз. Света стало на полшага вокруг.

При нём двор проступал кусками. Белёный свод. Арка. Рельс. Дальше — снова арки, одна за другой, в темноту.

— Как метро, — оценил Грачёв.

— Бельгийцы клали, — сказал Приходько. — В полтора кирпича. Ни одна арка не треснула. Сорок лет.

— Я ж говорил, — сказал Кабаков. — Город.

Сапёры вынимали из-за крепи ящики. Старший считал вслух, негромко:

— Шесть. Семь. Восемь. По пять кило. Сорок кило под крепь. — Он вытер лоб рукавом. — Сложило бы ствол метров на десять. С лестницей. С вами.

— С нами, — поправил молодой.

— С нами, — согласился старший.

Он поднял серую машинку, повертел и показал мне ручку. Ручка была провёрнута до упора.

— Крутил, — сказал он. — Когда провод уже был перерезан.

Синицын делал опись на ощупь. Взрывчатка немецкая — восемь ящиков. Шашки толовые, по двести граммов — россыпью, сорок одна. Детонаторы — коробка, в вате, отдельно. Шнур огнепроводный — три мотка. Провод — барабан, начатый. Машинка подрывная — одна, серая, с ручкой, в исправном состоянии. Лампы карбидные — две, на поясах у убитых, и жестянка карбида при них. Фляги с кофе, холодным, — четыре. Хлеб в целлофане, с печатью — Синицын поднёс его к лампе и долго разглядывал: хлеб был выпечен в сорок втором году и был мягкий. Сигарет — шесть пачек. Отдельно, в «Учотъ», он записал: «Лампа немецкая карбидная — 1. Ушла в ствол. Списана. Основание — глубина».

Из двери лестничного отделения по одному выходили люди Яценко. Яценко встал у барьера и принял двор. Двое его бойцов взяли пленного — вести наверх. Я их остановил.

— Пять минут. Грачёв.

Пленного посадили у стенки, в двери, спиной к кирпичу. Молодой, лет девятнадцати, в каске не по размеру. Рукава у него до локтя были в рыжей пыли. Грачёв присел перед ним на корточки. Остапчук держал лампу.

Спрашивал Грачёв быстро и негромко. Пленный отвечал ещё быстрее — хотел, чтобы его поскорее увели наверх.

— Штурмпионир, — перевёл Грачёв. — Зарядная команда. Было их семеро. Первый горизонт и двести сорок. Остальные внизу, у насосов.

— Сколько внизу?

— Двенадцать. Может, тринадцать. Со стариком.

— С каким стариком?

Грачёв спросил. Пленный ответил одним словом, потом добавил ещё несколько.

— Дер Альте. Так они фельдфебеля зовут. Старик. Говорит: «Эр хёрт дурх ден штайн». Он слышит сквозь камень.

— Связь с ним как?

Пленный показал подбородком на стену.

Вдоль стены двора, на скобах, шла труба сжатого воздуха, толщиной в руку. Она тянулась через весь двор и уходила в квершлаг.

— По трубе, — сказал Грачёв. — Стучат. Три и три — «как у вас». Два — «порядок».

— А если не порядок?

Грачёв спросил. Пленный пожал плечами.

— Говорит: такого ещё не было.

Пленного увели. Двое Яценко полезли с ним по лестнице вверх, и его сапоги ещё долго скрежетали по перекладинам.

Дуров лёг на рельс. Ухом — к стали. Полежал.

— Трое, — сказал он. — Далеко. Несут.

— Откуда слышно? — спросил Недоля. — Тихо ж.

Дуров постучал ногтем по рельсу.

— Железо.

Он сел и протянул руку к Остапчуку. Остапчук дал ему лампу. Дуров опустил её к самым шпалам и повёл светом по полу, вглубь квершлага.

Между шпалами лежала рыжая рудная пыль. В пыли было натоптано. Подкованные сапоги, много, в обе стороны. Одни следы вдавлены глубоко, носками врозь — так ходят под тяжестью. Дуров вёл светом дальше и остановился.