— Что сказал? — спросил я.

— Что этот номер больше не отвечает.

Я перезарядил правый немецким из кармана.

Остальное было как всегда. Двери. Коридоры. Повороты. По двое, вдоль стены. Гранату вперёд.

На третьем этаже, в большом зале с колоннами, немцы встретили нас из-за баррикады — конторские шкафы, сейфы, столы. Я вошёл в зал вдоль стены, за колоннами.

Первый поднялся из-за шкафа с автоматом. Шесть шагов.

Правый.

Немецкий патрон толкнул сильнее заводского. Бумажная гильза вылетела из ствола, когда я переломил, мягко, без звона. Полетела на пол, как обёртка от конфеты.

Второй — из-за сейфа. С винтовкой. Пять шагов.

Левый.

Звон. Вата.

Рука Харитонова на плече. Харитонов считал. Я перезаряжал — из подсумка Дурова, два красных, — и думал о том, что патроны в стволах теперь Дуровские. Каждый выстрел. Дуров нёс их до канала. Я — дальше.

Остальные за баррикадой подняли руки.

Позже, в подвале, у бункера, где сидел какой-то штаб, был ещё один поворот, и ещё двое. Правый. Левый. Харитонов.

Красных в подсумке осталось восемь.

— Немецкие — четыре выстрела, — сказал Харитонов вечером, сверяясь с тетрадью. — Дверные — два. Итого Дуровских — минус шесть. Из шестнадцати — десять.

— Два из шести — дверные, — сказал Синицын. — Шанцевый инструмент. Отдельной графой.

— Из Дуровских сделаны!

— Были патроны — стали инструмент. Записано: «переоборудованы».

Харитонов записал. Подвёл черту. «53*».

— Пятьдесят три со звёздочкой, — сказал он.

— Тридцать два, — сказал Синицын. — Заводских. Десять немецких. Восемь фомичёвских. Два дымных. По графам.

Харитонов сложил его графы в уме. Получилось пятьдесят два. Он посмотрел на свою звёздочку и промолчал.

Вечером Ишханян сматывал верёвку.

Он сидел в коридоре терминала на ящике из-под заклёпок и сматывал её на локоть — ровно, виток к витку, как сматывают шланг. Верёвку он снял сам, спустившись по ней с крыши, когда терминал был уже наш.

Я остановился рядом.

— Самовольно, — сказал я.

— Так точно, — сказал Ишханян. — Самовольно. Готов понести.

— Не понесёшь.

Он кивнул и продолжал сматывать. Домотал. Завязал конец. Взвесил моток на ладони.

— Эту я сам вязал, — сказал он, не поднимая головы. — Сам проверял. Каждое утро.

— Я видел.

Он закинул моток на плечо и пошёл к своим сапёрам.

Кто вязал ту, другую, — я не знал.

Ночью я вышел на поле.

Терминал был наш. Ангары — наши. Поле — тоже. На поле догорал танк соседей, и от него было светло. Самолёты стояли на брюхе, тёмные, мёртвые.

У трёхмоторного, под крылом, сидел Жумабаев. На станине своей пушки. Смотрел на поле.

Я сел рядом.

Поле лежало перед нами ровное, плоское, без конца. Ночью его границ не было видно. Терминал за спиной — тёмный. Город вокруг — тёмный, с пожарами. А поле — как будто его и не было, этого города. Как будто только трава и воздух.

— Хорошее поле, — сказал Жумабаев.

— Хорошее.

Он помолчал.

— Коней бы сюда, — сказал он. — Табун. Голов двести. Им бы тут понравилось. Трава есть. Ровно. Видно далеко.

Он сказал это так, как говорят о доме.

Потом встал, погладил щит пушки и пошёл спать.

Новенький вышел из подъезда на улицу, чтобы передать донесение во второй взвод. Вышел правильно. В проёме не задержался. Шагнул вбок, на метр от косяка, вдоль стены, и там остановился — оглядеться. Как учили на курсах. Пункт первый: в проёме не стоять, ближе метра не стоять.

На этом метре его и убили.

Выстрел был один. Откуда-то сверху. Новенький упал на тротуар у самой стены, лицом вниз, и донесение выпало из руки. Ветер потащил его по тротуару, бумажку, и никто за ней не побежал.

Я стоял в подворотне напротив. Видел.

Фамилию его я не знал. Он пришёл с пополнением за Одером, двадцать шестого года, одним из тридцати.

Это был Нойкёльн, двадцать седьмого апреля.

Рота шла на север. Темпельхоф остался слева, за спиной. Впереди, в двух километрах, был канал. Ландвер-канал. За каналом — центр. Между нами и каналом — кварталы. Пятиэтажные дома, серые, впритык, улица за улицей, все одинаковые. Подворотни. Дворы-колодцы. Флигели. Крыши.

Немцы держали кварталы плохо. Где-то — эсэсовцы, злые, до последнего. Где-то — фольксштурм, который сдавался, как только видел танк. Где-то — никого. Мы шли от дома к дому. По двое, вдоль стены, гранату вперёд.

И с крыш стрелял снайпер.

Не всё время. Один выстрел — и тишина. Час. Два. Потом снова один выстрел. Каждый раз в другом месте. Каждый раз — насмерть.

За день он взял троих. Новенького на пороге. Танкиста соседей, который высунулся из люка. И лейтенанта-артиллериста, который вылез на балкон с биноклем.

Четвёртого он не убил. Он его ранил.

Это был боец третьего взвода. Он шёл через перекрёсток, перебегая, и пуля попала ему в бедро. Он упал посреди перекрёстка, на трамвайные рельсы. Лежал и кричал. Не от боли — от страха. Звал.

Вострикова сорвалась с места в подворотне. Я поймал её за ремень сумки.

— Нет.

— Он кровью изойдёт!

— Он ждёт, — сказал я. — Снайпер. Он ранил его, чтобы ты вышла. Ты выйдешь — он тебя.

— Пустите, товарищ старший лейтенант!

— Это его улица, — сказал я. — Не твоя. Пока.

Вострикова посмотрела на меня. Потом на перекрёсток. Раненый кричал и полз. Медленно, на локтях, волоча ногу. К тротуару.

— Ползи! — крикнул ему я. — Ползи сам! К стене! Не вставай!

Он полз. Минуту. Две. Вострикова стояла у меня за спиной, и я держал её ремень. Она не вырывалась.

Раненый дополз до стены. Лёг вдоль неё. Вострикова выдохнула, как будто это она ползла.

Через десять минут, по подвалам, через три дома, его вытащили к нам. Живого.

С крыш больше не стреляли.

Я стоял в подворотне и трогал пальцами нагрудный карман. Под клапаном лежали три гильзы.

Это был он.

Я узнал руку. Он бил не в дверь — в шаг от двери. Туда, куда ставит ногу человек, который выучен. Он ранил — и ждал того, кто пойдёт вытаскивать. Он бил с крыш — сверху, издалека, одним выстрелом. Так было под Изюмом. Так было у фольварка. Так было у канала под высотами.

И ещё одно. Наши — старые, из роты — из дверей выходили так же, на метр от косяка. Но на метре не стояли. Ни секунды. Боком, вдоль стены, и сразу за угол. Метр был в наставлении, чтобы не стоять в дверях. Что на метре стоять тоже нельзя — этого в наставлении не было. Не дописал.

Новенький на метре остановился.

Харитонова я нашёл в подвале, у Синицына.

— Ты в кадрах время считаешь?

— Считаю, товарищ старший лейтенант.

— А звук? В клубе звук от губ отстаёт?

Харитонов удивился.

— Отстаёт. Если в последнем ряду сидеть. Губы шевельнулись — а слово через кадр. Через два. Зал большой был. Я считал.

— Здесь будет так же. Свет быстрее звука. Сначала увидишь — дымок, пыль, вспышку. Потом услышишь выстрел. Чем дальше винтовка — тем больше между ними. Понял?

Харитонов думал.

— Как в последнем ряду, — сказал он.

— Как в последнем ряду. Увидишь, где пыхнуло, — считай кадры до звука.

— А если он больше не выстрелит?

— Выстрелит, — сказал я.

Ишханян лежал на крыше дома напротив, у трубы, третий час.

Он поднялся туда по чёрной лестнице и через слуховое окно. Сапёрам сказал, что идёт смотреть. Мне сказал то же самое. Я не возражал.

Крыши здесь шли сплошь, квартал за кварталом. Черепица, жесть, трубы, слуховые окна, стеклянные фонари над лестницами. Между домами — брандмауэры, кирпичные стены, на метр выше крыши. Ишханян видел их сверху, как видят арену из-под купола.

Под вечер он спустился ко мне. Сел на ступеньку.