Оглох. Присел у стены, переломил, вставил свежий. Счёт по плечу мне отстучали через две секунды — Ерёмин подошёл вдоль той же стены. Граната лежала возле руки хозяина с нетронутым шнуром. Клал я её в подсумок уже слышащим.

Оставался третий у кирпичного выступа и мои неучтённые — камешек в сапоге. Третий разрешился сам: вышел из-за угла без оружия, с поднятыми руками, боком, косясь на насыпь, откуда смотрел MG. А неучтённые нашлись там, где им по январской науке и полагалось быть, — внутри пакгауза.

В пакгауз они залезли, видно, первыми, ещё до стрельбы, через сорванную доску у дальнего торца, и всю дорогу, пока снаружи гремело, просидели между стеллажей. Мы вошли втроём — я, Ерёмин, за нами Грачёв с фонарём — и фонарь их поднял из-за ящиков: двое, тощие, чёрные, без винтовок. У одного в руках была жестянка — вскрытая, пустая, из-под машинного масла. Он держал её обеими руками, как котелок, и не бросил, даже когда вставал с поднятыми… с одной поднятой рукой: вторая жестянку не отдавала.

Искали они не нас и не бой. Искали склад. Слово «склад» на всех языках пахнет едой.

Еды тут не было с сентября. По стеллажам лежало казённое имущество ВОХР: пломбы, весовые гири, фонари «летучая мышь», бухты пеньки. И у дальней стены, отдельно, на подтоварнике, под брезентом — один ящик. Зелёный, армейский, с трафаретом. Двенадцатый калибр, картечь, последний в этом городе.

Голодный немец с жестянкой простоял в трёх шагах от него всю осаду и не узнал бы в нём ничего съедобного, даже вскрыв. Я посмотрел на этот натюрморт и ничего не сказал вслух. Про такое вслух не говорят — про такое пишут потом историю войн.

Копылов вышел из сторожки сам, с трёхлинейкой на ремне, застёгнутый на все крючки, и первое, что сделал, — посмотрел не на нас. На пакгауз: цел ли.

Пакгауз был цел. Дырка от MG в кирпиче выступа — не в счёт, казённого ущерба в ней не значилось.

— Четвёртый день ходят, — сказал он так, будто мы расстались вчера, а не в ноябре. — Всё думают, тут мука. Я им и кричал: нет муки, олухи, имущество одно. Не верят. По-ихнему я кричать не обучен, а по-нашему у них веры нет.

Двоих на площадке он записал за собой ещё позавчера — «предупредительными не обошлось». Говорил он об этом, как о протечке крыши: служба, случается. Ему было за шестьдесят, он не спал четвёртые сутки, и трёхлинейку с ремня он так и не снял — она ему, похоже, уже не мешала, как не мешают очки.

Выдачу оформляли в сторожке, по всей форме, при коптилке. Копылов достал книгу, разложил, макнул перо — и остановился.

— Основание, — сказал он.

— Патронный кризис, — сказал я. — Наступление. Пиши: боевая необходимость.

— Боевая необходимость — это у тебя, — сказал Копылов. — А у меня — выдача последней единицы хранения с подотчёта. На неё положен акт. Акт составляется при комиссии, не менее трёх. Комиссия при складах была назначена в августе месяце: председатель — товарищ Гущин с нефтебазы и два члена.

Он посмотрел на нас поверх очков.

— Нефтебаза где — видали. Гущин с сентября не заходил. Члены комиссии эвакуированы с семьями. Второй ящик я в октябре комиссии придержал — помнишь? Вот он, твой и есть. Придержал, стало быть, честь по чести, а предъявить акт… — он развёл руками над книгой, и это был единственный за весь разговор жест не по уставу. — Некому предъявить-то. Ни акта у меня, ни комиссии. Один я, как перст, при полном порядке.

Синицын всю выдачу простоял у двери, со своей тетрадкой под мышкой, и тут сделал шаг вперёд.

— А по описи если, — сказал он. — Порядок сдачи подотчёта: сдающий, принимающий, свидетели. Сдающий — вы. Принимающий — отделение, вот тетрадь, в ней весь наш приход с сентября месяца, до патрона. Свидетелей — полный двор. Чем не комиссия?

Копылов взял «Учотъ». Читал он его долго, страница за страницей, водя пальцем, шевеля губами на печатных буквах, — и мы стояли и ждали, семь вооружённых людей и один я, как школьники под дверью учительской. На полещуковских страницах палец шёл медленнее. На «принято по ихней описи, счётом семьдесят» — остановился.

— Это как же? — спросил Копылов.

— А так, — сказал Синицын. — Не пересчитаешь семьдесят на морозе, когда они падают. Принял по документу, отметил, что проверка невозможная. Неправильно?

— Правильно, — сказал Копылов медленно. — По уставу неправильно, а правильно… Тут вот у тебя восьмое октября, приход девять гранат — основание не проставлено.

— Трофей с боя. Основание — бой.

— Так и пиши: с боя. Графа для того и стоит пустая, чтоб её заполнять… — и пошло, и поехало, минут на двадцать: два учёта сидели друг против друга, и старший принимал у младшего экзамен, которого младший, похоже, ждал с самого сентября. Придирок вышло одиннадцать. По шести Синицын согласился и тут же исправил, по четырём отбился с основаниями, а одиннадцатую — про твёрдый знак в слове «Учотъ» — Копылов снял сам: «Это не ошибка. Это школа».

Под последней страницей он вывел, нажимая на перо: «Проверено. Учёт признан годным. Нач. караула ВОХР Копылов» — и число. Потом вырвал из своей книги лист, и они с Синицыным в четыре руки составили акт: сдал — принял, последняя единица хранения, ящик один, номер по трафарету, свидетели — строкой, все семеро, Митька расписался с завитком.

— Вот и комиссия, — сказал Копылов, промокнув. — Тридцать лет службы, а порядочный акт первый раз в жизни составил. Всё прочее — бумажки были.

Ящик выносили Бартош с Кругловым, как выносят рояль: не за верёвки — под низ. Копылов шёл следом до ворот и у ворот сказал в спину то, ради чего, похоже, весь акт и городился:

— Склад теперь пустой. Пломбы да гири. Стало быть, охранять мне тут… — он не договорил, поправил ремень трёхлинейки и закончил другим голосом, казённым: — Порожний подотчёт сторожат до приказа. Буду при нём. А ты, — это уже Синицыну, отдельно, — тетрадь веди. Тетрадь у тебя правильная. Рука дурная, а тетрадь правильная.

Синицын кивнул и ничего не ответил.

Пленных набралось девять: четверо от дыры в заборе, трое с площадки, двое склад­ных, с жестянкой. Повёл их Круглов — у него это теперь выходило само собой, немцы строились ему за спину, как за старшим. У переезда колонна разминулась с ротной связной; связная передала: роте к вечеру быть у оврагов, комбат торопит, город рядом.

Шли догонять своих. Ящик ехал у Бартоша на закорках, увязанный крест-накрест, и Бартош нёс его тем особым шагом, каким носил когда-то через реку всё отделенское имущество разом. Митька приладился рядом и время от времени трогал ящик ладонью — как печку, тёплый ли.

— Полсотни, — сказал он мечтательно. — Это ж теперь до самого конца хватит. А, Витёк? До конца — хватит?

Я прикинул: два в стволах, тридцать два бартошевских, полсотни копыловских. Восемьдесят четыре на всю оставшуюся войну за этот город.

— Хватит, — сказал я. — Ещё и останется.

Митька кивнул и убрал ладонь. До оврагов оставалось версты три, и все три мы прошли в рост, по дороге, не пригибаясь — по местности, через которую в декабре не ходили и ползком.

Приказ об уничтожении документов гауптман Клинге получил двадцать шестого января, устно, через связного, потому что письменные приказы попадали под собственное действие.

Связной, доложив, остался стоять. Ему полагалось нести приказ дальше, в сапёрную роту, но сапёрной роты со вчерашнего дня не существовало, и связной об этом знал, а вычеркнуть её из маршрута не имел права. Клинге разрешил ему считать маршрут исполненным и отпустил. Человек ушёл почти счастливым: у него снова сходилось.

С утра армию рассекло надвое. Русские вышли к кургану с запада и соединились там со своими, и то, что ещё вчера называлось котлом, стало называться двумя котлами — южным и северным. Слово «котёл» Клинге в документах не употреблял с ноября, но про себя отметил, что деление выполнено по всем правилам довольствия: на двоих — раздельная посуда.

Жгли в штабной печке, по описи. Опись уничтожаемого Клинге составил сам, от руки, в двух экземплярах, после чего второй экземпляр внёс в первый последней строкой и сжёг вместе со всем остальным. Хассель принимал бумаги пачками и подавал в огонь по одной. Журналы боевых действий горели плохо — переплёт, — донесения хорошо. На донесении Лемке от восьмого января Хассель задержал руку.