Он её не вынимал.

Приказ лежал у него в нагрудном кармане, сложенный вчетверо. Приказ пришёл из штаба сапёрного батальона и повторял приказ штаба армии, который повторял приказ из Берлина. В нём говорилось, что горнопромышленные сооружения района Кривого Рога при оставлении подлежат «долговременному разрушению».

Слово «долговременному» в Берлине кто-то подчеркнул. Никель подозревал, что человек, который его подчеркнул, не бывал ниже подвала собственного дома.

Но слово было правильное. Совпало с ремеслом.

Копёр взрывают — через месяц русские ставят новый. Деревянный, кривой, но ставят. Подъёмную машину взрывают — через два месяца везут новую с Урала. Насос взрывают — через неделю спускают другой. Всё железное делается заново.

Вода — другое дело: она приходит сама. Нижний горизонт она возьмёт за двое суток. Весь рудник — за неделю-другую. Потом русским придётся её откачивать год. Если найдут чем. И если после воды останется крепь, на которой можно стоять.

Долговременно.

Бельгийцы строили этот рудник на сто лет. Своды — в полтора кирпича, камера — как операционная, водоотлив — с запасом на весенний прилив. Хорошая работа. Никель посмотрел на неё ещё раз, потом встал с ящика.

Заряды лежали там, где он их заложил вчера вечером. По одному под фундаментом каждого насоса, по два — в трубном ходке. Провода шли вдоль стены к подрывной машинке у нижней площадки уклона. Взрывать сейчас он не собирался.

— Брауэр. Шальтен зи аб.

Выключайте.

Брауэр подошёл к щиту. Ефрейтор Линц стоял у насосов. Остальные — у входа в камеру, лицом к уклону, с оружием.

Никель сам закрыл задвижку на напорной трубе первого насоса. Колесо шло туго: его давно никто не трогал. Он закрыл её до упора. Потом снял с пояса ключ, сбил с колеса маховик и загнал в шток стальной клин. Тому, кто захочет открыть эту задвижку, придется возиться очень долго.

То же — со вторым. То же — с третьим.

Брауэр опустил первый рубильник.

Первый мотор пошёл вниз, с высокой ноты на низкую, как уходящий самолёт. Потом второй. Потом третий. Долгий вой, который, казалось, никогда не кончится.

Кончился.

В камере стало так тихо, что Линц потёр ухо.

Никель прошёл по решётке к краю водосборника и посмотрел вниз. Вода была чёрная и ровная. Ничего не изменилось. Изменится через час. Через два — станет видно на глаз.

Он снял каску, вытер лоб рукавом и надел обратно.

— Два часа, — сказал он Брауэру. — Потом взрываем и уходим через старую штольню.

Старую штольню он нашёл на третий день, ногами, без всякой бумаги. Она выходила в балку за посёлком.

Брауэр кивнул и пошёл к людям.

Никель вернулся на свой ящик. Прижал головку стетоскопа к крепи. Закрыл глаза.

Теперь ничего не надо было вычитать. Моторов больше не было.

Где-то далеко, над ним, на ста семидесяти пяти метрах, у русских сейчас тоже стало тихо. Гул шёл снизу с самого начала. Они его не замечали, как не замечают собственное сердце. Теперь заметили.

Пусть послушают.

Из трещины в своде упала капля и щёлкнула по решётке. Потом ещё одна. Под решёткой, в водосборнике, почти незаметно поднималась вода.

Почти.

Гул ушёл вниз, с одной ноты на другую. Потом ещё раз. Потом третий раз, ниже. Потом его не стало.

Все, кто сидел у сбойки, подняли головы. Даже Остапчук, который спал на шпалах, сел.

Под землёй стало тихо — nак тихо, что я услышал, как у Митьки во рту хрустит хлеб.

— Насосы, — сказал Приходько. — Встали.

— Сколько до затопления?

— Нижний горизонт — сутки. Может, двое. Смотря как пойдёт. Потом двести сороковой. Потом… — Он махнул рукой вверх, в свод. — Потом всё.

— Выключил, — сказал старший сапёр. — Не взорвал. Выключил сначала.

— Почему?

— Потому что под зарядом свои сидят. Сначала выключил, чтоб вода пошла. Уходить будет — тогда рванёт. Чтоб наверняка.

— Когда уходить будет?

Сапёр пожал плечами.

— Когда соберётся.

Митька проглотил хлеб.

— Три двадцать, — сказал он.

Кровля начала стрелять на полпути к уклону.

Мы шли откаточным штреком на юг, от развилки. Там, где старик жёг шпалы, ещё чадило. У двери на старые выработки Остапчук молча вытащил из-под створки свою лопату. Крепь по бокам была чёрная, закопчённая. Пахло мокрой гарью.

Сначала треснуло над головой, где-то в породе. Коротко, сухо, как ломают о колено сухую ветку. Я поднял руку. Колонна встала.

— Стоим, — сказал я. — Слушаем.

Слушать было нечего. Треск не повторялся. Где-то впереди, в темноте, капало. Больше ничего. Я слушал так, как учили меня самого и как я учил других: не звук, а то, что поменялось.

Не поменялось ничего.

— Пошли отсюда, — сказал Остапчук.

Он стоял рядом со мной. Смотрел не вперёд, а вверх. Лампу держал стеклом в свод.

— Погоди.

— Нечего годить. Она стреляет.

— Я не слышу.

— А я слышу. — Он уже тянул за рукав Ерёмина, который стоял ближе всех. — Вперёд все! Бегом! Двадцать шагов!

Приходько посмотрел на Остапчука, потом наверх. Ничего не сказал и побежал первым.

Я побежал последним. Шагов через пятнадцать сзади треснуло ещё раз. Громче. Потом посыпалось — мелко, как песок из мешка. Потом крупно.

Позади нас кровля села. Разом, одним куском. Удар пришёл в сапоги через рельс. Потом пришла пыль — рыжая, сплошная, в лампу. Мы стояли в ней и кашляли.

Когда пыль осела, Остапчук повёл лампой назад. Там, где мы стояли и слушали, крепь лежала переломленной. Сверху на ней лежала порода. Прохода больше не было. Там вообще больше не было выработки.

— Прогрело, — сказал Приходько чужим голосом. — Шпалы горели. Порода от жара трещит. Как печь, когда холодной водой плеснёшь.

— Печь так не трещит, — сказал Ерёмин. — Печь трещит громче.

— Печь — это печь, — сказал Остапчук. — А это кровля. Её слушать надо не ушами.

— А чем?

Остапчук подумал и не нашел ответа.

Кабаков стоял рядом со мной и смотрел на завал.

— Тюрин так же слушал, — вспомнил он. — Молча.

Обратной дороги к стволу этим штреком теперь не было. Грачёв развернул план, посмотрел и сказал, что есть другая, через старые выработки. Длиннее на полкилометра. Думать об этом было некогда.

Уклон начинался провалом в полу. Два рельса уходили под наклоном вниз, в темноту. Между рельсами, на роликах, лежал стальной канат толщиной в два пальца. Он шёл с нашего горизонта вниз, к двести сороковому, где стояла лебёдка нижнего участка, и дальше, до самого дна.

Ходить по уклону было можно: сбоку от рельсов шла дорожка со ступеньками, вырубленными в породе, и деревянными перилами. На двести сороковом, у лебёдки, я остановил всех.

Лебёдка стояла в камере, вырубленной сбоку от уклона. Большой барабан, электромотор, тормоз с длинным рычагом. Приходько сразу пошёл к ней. Положил ладонь на рычаг. Потом нажал кнопку. Мотор загудел.

— Живая, — сказал он. — Ток есть.

На рельсах у лебёдки стояла вагонетка. Стальная, короб в человеческий рост длиной, по пояс высотой. Прицеплена к канату серьгой. На борту висел фонарь.

— Раскладка, — сказал я. — Грачёв.

Грачёв положил план на барабан.

— Уклон отсюда до трёхсот десятого — триста пятьдесят метров, — сказал он. — Внизу — нижняя площадка. С неё стрелка: прямо — в тупик, к зумпфу. Налево — двадцать метров до насосной камеры. На середине уклона, слева, — промежуточный квершлаг. Слепой, метров на сорок, пробивали на разведку.

— Там он и будет, — сказал Остапчук. — Кто уклон держит, тот в квершлаге сидит. По уклону хорошо видно, а сам сбоку.

— Второй путь, — сказал я.

Грачёв повёл пальцем.

— Отсюда к стволу, двором двести сорокового. По стволу — вниз, до трёхсот десятого. От ствола — квершлаг на восток, пятьсот метров, до камеры. Он ниже всего на горизонте. Вода туда пойдёт первой.