В котельной было черно и тепло от топки и надышанного: за перегородкой жили. Из-за неё тянуло махорочным — их эрзацем — и слышался голос: один, монотонный, вполголоса, то ли молился, то ли считал. Наверх из котельной шла лестница в один марш, и по ней ходили: ступени под угольной пылью протёрты до чистого.

Дальше разошлись без команды. Дуров взял за перегородкой того, кто считал, — счёт кончился на полуслове. Недоля расставил свою тройку по обе стороны лестничного устья. Я послал наверх, в пролёт, одну гранату. За разрывом пошли двое, я — третьим.

На площадке первого этажа лежал расчёт MG — спиной к нам, лицом к площади, к амбразуре, в которую как раз садил очередями Кабаков. Крайний номер начал оборачиваться на разрыв. Я выстрелил с шести шагов — правый ствол, потом, через перекат, левый по второму номеру, который дотянулся-таки до кобуры. Больше внизу не стреляло.

Сверху ударили в пол — наугад, сквозь перекрытие, веером. Щепа брызнула из досок над самой головой, все легли. Митькин голос с площади в эту минуту орал своё расписание несуществующим отделениям, и наверху верили ему, а не полу: по полу били короткими, скупо, вслепую, а окна держали под площадь.

Разрез Грачёва стоял перед глазами: лестница на второй у торца, забита досками ещё немцами; ходят по приставной лестнице через пролом в перекрытии у среднего окна. Лаз один.

Лаз один — значит, и им вниз хода нет, кроме как через нас. Я отправил Ерёмина с Дуровым к пролому — встать по сторонам, под перекрытием, где сверху не достать. Сам добрался до окна и выпустил зелёную. На площади сводные поднялись, перебежали к фасадному пролому; Кабаков перенёс огонь по окнам второго этажа. Утюгу стало разом всюду.

Сверху в пролом полетела колотушка. Ручка стукнула о край, застряла между обломками балки; граната качнулась над Дуровым. Он шагнул, схватил её за ручку и выбросил в оконный проём во двор. Снаружи хлопнуло. Ерёмин, не дожидаясь второй, всадил в пролом снизу вверх весь рожок трофейного автомата. Наверху затопали к торцу, к забитой лестнице, которая никуда не вела.

Первое сводное отделение вбежало с площади и прижалось под проломом. Ерёмин сменил рожок; сверху ответили короткой очередью, но пули ушли в противоположную стену. Кабаков снова прошёлся по окнам. Один из сводных полез по приставной лестнице, второй — за ним. Наверху ударила граната, потом ещё одна; доски посыпались в пролом, и стрельба оборвалась не сразу, а по одному стволу.

Потом над проломом показалась пустая рука, за ней вторая. Вниз по одному спустились шестеро с поднятыми руками; седьмого снесли без сознания. Двое остались лежать наверху. От зелёной ракеты до последнего выстрела прошло с четверть часа.

У сводных на площади лежало трое: один совсем, двое — в санроту. Комбат их стоял над своим убитым и сказал мне то, что в этих случаях говорят все комбаты всех армий:

— Вчера бы вас.

Ночевали в утюге — в нём было тепло: котельная, живая топка, уголь в закромах на месяц вперёд. Немцы мёрзли на этажах, но топку внизу держали — грели караул. Кабаков, спустившись с чердака, обошёл котельную по кругу, потрогал трубы и вынес заключение, что при таком хозяйстве он бы тут оборонялся до мая, и что немец пошёл нынче не тот, без понимания к теплу.

Синицын принимал дом в опись до первого часа. MG со станком — четвёртый исправный на балансе. Уголь он вписал отдельной строкой, с припиской «горючее, мера — закром», и долго прикидывал, как считать закром в единицах учёта, пока Копылов в его голове не разрешил: мера допускается местная, была бы указана.

Недоля сидел у топки с ротаторным листом, разложенным на снарядном ящике, и писал на обороте огрызком химического карандаша, слюня его по-синицынски. Я подошёл, когда он дописывал третий пункт. Почерк у него был крупный, злой, с нажимом.

'Один. Если дом молчит после гранаты — он не пустой. Он терпит. Терпёж у него до второй комнаты.

Два. В доме гляди не двери, а полы. Где тряпьё, банка с водой и гильзы прибраны — там его место, хоть бы его там и не было: вернётся.

Три. Где ждут дверь — заходи стеной, печью, жёлобом, потолком. Дверь оставь ему. Пусть караулит'.

Грачёв читал через его плечо, поправил одно слово — «терпёж» тронул было, подумал и оставил, а во втором пункте «прибраны» сменил на «собраны», — и вернул лист.

— Перепишу начисто и в роту, комбату ихнему тоже, — сказал Недоля. — Подписать?

— Подпиши, — сказал Грачёв. — Как меня учили.

Недоля посмотрел на него, на меня. Взял карандаш и внизу, под третьим пунктом, вывел с нажимом: ничего. Провёл черту и сложил лист вчетверо.

Жёлоб на ночь я велел заложить — крышку на место, поверх крышки ящик с углём. Дуров сходил во двор и добавил от себя: затяжная петля из двойного телефонного провода поперёк лотка, конец закреплён за скобу; отдельная тонкая жилка — к пустым котелкам в котельной. Связку свою он вязал молча, и трогать её не разрешалось никому, даже мне, — это правило жило в отделении с сентября и пережило все четыре пункта чужой доктрины.

Котелки загремели в четвёртом часу.

Я спал у топки и проснулся уже сидя, со стволами в руке. В котельной стояла темнота и один звук: в жёлобе возилось и сипело. Петля стянулась на сапоге; человек застрял в лотке, не мог ни съехать, ни отползти и не кричал. Кричать ему было нельзя, и нам было нельзя, и несколько секунд вся война в этом подвале шла шёпотом.

Часовой — Круглов стоял эту смену — ухватил застрявшего за сапог и выдернул из устья, как морковку. Наверху лотка, во дворе, ударил выстрел: второй, шедший следом, бил вслепую вниз, и пуля цокнула о железо и ушла в закром. Из-за топки поднялся Кабаков — без суеты, со штыком в опущенной руке — и встал сбоку от устья. Недоля занял другую сторону и выстрелил не вдоль лотка, а через тонкий лист, наискось, туда, где по звуку упирались колени лезущего. Снаружи охнуло и заскребло. Второй съехал к устью сам; Кабакову осталось принять и проверить.

Во дворе после этого стало тихо — той торопливой тишиной, когда уходят. Дуров с Кругловым поднялись через окно, обошли двор по стенке: следов пришло пять пар, ушло три, и ушли они не к своим — к своим было некуда, — а в соседний квартал, в развалины, где не топили.

Пленный — тот, что застрял в петле, — отдышался у топки и на грачёвские вопросы отвечал охотно, глядя не на Грачёва, а на огонь. Остатки гарнизона из соседнего дома; унтер увёл их после того, как утюг пал. Увидели, что из знакомой трубы пошёл дым. Про жёлоб знали от своих же — через него им в декабре спускали уголь. Шли не отбивать дом. Шли к топке. Унтер сказал: кто дойдёт до тепла, тот доживёт до утра.

— Дошёл, — сказал Кабаков, ставя ему кружку кипятка. — Грейся, доживай.

Утром Недоля развернул свой лист, послюнил карандаш и дописал под чертой четвёртое:

«Четыре. Каким ходом сам вошёл — тем к тебе и войдут. Вход за собой не бросай: запри, заложи, повесь на него уши. Дом сдаётся тому, кто помнит про все его дырки, а помнит про все — только тот, кто в них уже лазил».

Последнюю фразу Грачёв прочёл дважды, снял очки, протёр и надел.

— Длинно, — сказал он. — Но не вычеркнешь.

Патроны я пересчитал у топки, при хорошем свете, впервые за много дней не на морозе: два в стволах, семьдесят шесть у Бартоша, заводской — по-прежнему в нагрудном кармане. Копыловские и старые Бартош свёл в один ящик ещё на переходе. После склада ушло шесть: два в посёлке, два дома по одному и два здесь. Вокруг утюга было тихо; далеко, то со стороны центра, то на севере, у заводов, громыхало — там домов на всех ещё хватало.

Тридцатого января роту сняли с городской полосы и повели на высоту 102,0 — приказом это называлось «на доукомплектование и приведение в порядок», а по-человечески значило: воевать вам тут больше не дают, воюют теперь без вас.

На высоту поднимались с восточного ската, своей осенней тропой. Тропа была разбита гусеницами — по ней прошли танки, и не раз, — но под гусеничным следом она всё равно угадывалась, как угадывается старый шрам под свежим. Ходы сообщения на скате стояли наши, сентябрьской нарезки, оплывшие, с чужими доделками: кто-то углубил, кто-то подрыл ниши под себя, у бруствера лежали стреляные гильзы трёх калибров и одна варежка.