Спирт обжёг язык и горло, и подвал сразу стал шумнее. Кабаков рассказал про паровозника. Синицын — про то, как Полещуку в двадцать девятом заказали лудить самовар, а самовар оказался краденый, и как Полещук от милиции ушёл через окно вместе с самоваром. Рассказывал он с полещуковскими подробностями, которых сам знать не мог, и никто не спросил, откуда. Митька требовал повторить историю про сортир с самого начала. Ерёмин молча улыбался в кружку.

— Витёк, — сказал Кабаков. — А гармонь-то у тебя цела?

Гармонь была цела. Она проехала со мной от самой Тельмы в сидоре, пережила Волгу, школу, элеватор и курган, и я не доставал её с первого вечера — с того самого, когда спел в подвале то, чего петь было нельзя.

Я достал.

Меха хрипнули. Первый аккорд я взял чисто: Витины пальцы знали кнопки лучше, чем я — песни. Сыграл всё, что просили: «Златые горы», «Коробейников», «Раскинулось море». Пели неровно и громко. Митька фальшивил с воодушевлением, Синицын знал только припевы, а Тюрин — все слова до последнего куплета и подтягивал басом, почти не открывая рта.

После третьей песни новой не заказали.

— Витёк. А спой ту.

— Какую?

— Ну ту. В первый вечер. Про хату.

Отделение затихло. Бартош у стены поднял голову.

— Ту не буду.

— Почему?

Я подержал меха на весу.

— Рано ей. Она не про войну.

— А про что?

— Про после.

Митька подумал.

— А после будет?

— Будет. Тогда и спою.

Я снова заиграл «Златые горы», с начала. Подхватили все.

Бартош у стены смотрел в пол и молчал.

К началу ноября нас снова перебросили на «Баррикады».

Улиц там не было. Корпуса стояли как попало. Между ними лежали безымянные дворы, насыпи, штабеля и отвалы шлака. Простреливалось всё это тоже как попало. Первые два дня мы выясняли, откуда именно.

Нам достались двухэтажная контора с подвалом, котельная за общей стеной, сгоревший пакгауз слева и угольный бункер с тыла. Впереди тянулась насыпь узкоколейки. За насыпью сидели немцы — семьдесят метров. По ночам было слышно, как они кашляют.

Пятнадцать человек на всё хозяйство. Волга пока шла тёмная, без льда. По утрам над водой стоял пар.

Пятого ноября, на рассвете, я увидел, как работают наши соседи справа. Вернее, как они заканчиваются.

Соседи держали трансформаторную будку через двор от нас: взвод второй роты, мешки в окнах, кирпич кругом. В семь десять за будкой, в мёртвой для нас зоне, глухо ударило. Кирпичная пыль вышла из всех окон наружу. Значит, стену подорвали из смежного сарая.

В продухи цоколя один за другим ткнулись три коротких языка огня. Будка замолчала.

Вся работа заняла минут двенадцать. Когда я понял, как они вошли, будка уже молчала.

Отходили они через двор, в дыму. Четверо, потом ещё двое. Один держал двор, остальные двигались парами. Двое несли длинный шест. На конце проволокой был примотан пакет подрывных шашек.

— Витёк, — сказал Митька шёпотом, хотя до них было шагов двести. — Это ж те. Из посёлка. С шестом которые.

— Или те. Или такие же.

— А чего они будку? Будка ж каменная.

— Потому и будку. В дереве для них работы мало.

Вечером пришёл Карасёв. Сел в подвале конторы и стянул шапку.

— Видал соседей?

— Видал.

— Ротного откопали. Живой. Говорит, ни выстрела не успели. Стена — и всё. — Карасёв потёр вмятину на шапке. — Обухов, вы следующие на линии. Будка, потом вы, потом берег. Думай.

— С утра думаю.

— И чего?

Я разложил на ящике грачёвский план.

— С насыпи им идти нельзя. Двор голый. Полезут через котельную: займут её тихо, пробурят шпуры в общей стене и войдут прямо в наш подвал.

— Там у нас все и сидят.

— Вот именно.

Карасёв посмотрел на план, потом на потолок.

— Подвал бросишь?

— Положу туда две шинели. Пусть сначала убьют их.

— Шинелей не жалко?

— Людей жальче.

До ночи готовили пустой подвал. Вынесли всё наше, до последней гильзы, но оставили жилой дух: коптилку с маслом на донышке, пустой ящик, два валика из ветоши у стены, накрытые шинелями. После взрыва, в пыли, сойдут за спящих.

На прикрытой внутренней двери Дуров поставил трофейную связку гранат на шнуре. Возился долго. Закончив, велел не трогать даже мне.

Сели так. Я, Митька и длинношинельный — в старых щелях под простреливаемой стеной. Кабаков с Ерёминым — в горелом пакгаузе, с трофейным пулемётом, взятым на перекрёстке. Дуров с Синицыным — за угольным бункером. Бартош и Грачёв — в тыловой воронке; у Бартоша ящик с моими патронами, у Грачёва трофейная ракетница. Тюрин ушёл в контору.

Пятерых новых — усатого, очкастого связиста и ещё троих — я посадил в подвальчик у берега. Там сходились две канавы и держался спуск к воде.

Из конторы в котельную проходила отопительная труба. Тюрин лёг рядом, положил на неё ладонь и замер.

Ночь прошла пустая. Утро шестого — тоже. Немец за насыпью постреливал лениво, для отметки, и к полудню Митька начал засыпать сидя.

В третьем часу из конторского окна мигнуло: раз, два.

Тюрин услышал их через трубу.

Я толкнул Митьку и поднял кулак. Из щели в щель, из окна в окно сигнал дошёл до пакгауза и бункера. Для тех, кто смотрел с насыпи, во дворе не осталось ни одного человека.

В котельной работали больше часа. Снаружи не доносилось ничего. Тюрин слушал ладонью, как за стеной бурят шпуры под заряд, и раз в десять минут показывал в окно кулак: ещё здесь.

Без четверти четыре стена ахнула.

Кусок фундамента вывалился в подвал. Ударная волна прокатилась по пустой комнате, сорвала скатки со стены. Следом в пыль вошла группа. Я их не видел, зато слышал сапоги по кирпичу и две короткие очереди по шинелям.

Потом открылась внутренняя дверь.

Силок Дурова рванул в бетонной коробке. Остатки стёкол вышли из окон конторы. Это была команда.

Слева затарахтел трофейный пулемёт. Кабаков с Ерёминым били по продухам котельной. Там мелькнуло серое плечо и пропало. За бункером хлопнули две гранаты Дурова.

Из пролома полезли обратно. Первый выскочил боком, пригнув голову. Я выстрелил. Он упал поперёк пролома. Следующий споткнулся об него. Вторым выстрелом я свалил его рядом.

Я переломил обрез. Гильзы не хотели выходить. Митька стрелял над моим плечом, длинношинельный — из соседней щели. Я выдрал латунь ногтями, вложил два патрона и захлопнул стволы.

Огнемётчик появился из боковой двери котельной. До него было шагов двадцать. Он развернулся к пакгаузу, поднял брандспойт, и вдоль земли пошла струя.

Я дал дуплет по ранцу.

Взрыва не было. Из пробитого нижнего баллона хлестнуло горючее и попало в работающий факел. Вспыхнуло у самого ранца. Огнемётчик дёрнулся к стене. Струя мазнула по дверному проёму и оборвалась.

Из дыма выскочили двое. Первый горел и бежал к насыпи, не стреляя. Пулемёт из пакгауза догнал его у шпал. Второй ушёл за штабель. Я потерял его. Длинношинельный — нет. Он довернул винтовку, дождался, когда немец рванёт к следующему укрытию, и взял на перебежке.

— Вошёл — и сразу в сторону! — заорал длинношинельный. Он кричал не мне, а себе.

Второго немца взял уже не случайно.

Из подвала конторы никто не вышел. Дуров потом спускался считать.

От взрыва стены до последнего выстрела прошло восемь минут. Их лежало семнадцать: одиннадцать в котельной и подвале, четверо во дворе и у продухов, двое за бункером.

Запасной шест остался у бункера. Синицын разглядывал пакет шашек из-за угла.

— Не трогать, — сказал Дуров.

— Я и не собирался. Если рванёт, внесите меня в опись вместе с ним. Чтоб потом по двору отдельно не собирать.

Синицын говорил совершенно серьёзно.

Я перезарядил обрез. Четыре патрона ушло. Осталось пятьдесят пять.

Только теперь я заметил, что телефон от берега молчит.

— Грачёв. Проверь линию.

Он сунул ракетницу за ремень и побежал по канаве. Через минуту оттуда донеслась одиночная винтовка. Потом короткая очередь. Я оставил Митьку у пролома и пошёл следом с длинношинельным.