Подвал углового дома мы проверяли через час. По порядку. Каждый подвал проверяли.

Грачёв крикнул в темноту по-немецки. Ему ответили — женский голос, потом детский плач, потом старик закашлял.

Спустились. Коптилка под сводом. Нары, матрацы, ящики. Люди. Женщины, старики, дети. Человек двадцать. Все смотрели на нас. На обрез у меня в кобуре.

Шестопалов со своими прошёл вдоль стен, проверил углы, ящики, дальнюю дверь. Оружия не было. Мужчин призывного возраста не было.

В дальнем углу, на матраце, сидела женщина. Лет тридцати пяти. С маленьким мальчиком на коленях. Рядом под одеялом лежала девочка и кашляла. Женщина смотрела не на нас, а на лестницу, по которой мы спустились. Как будто ждала, что по ней спустится кто-то ещё.

Над матрацем на гвозде висели две фотокарточки. На одной — малыш. На другой — свадебная: невеста в фате и жених в чёрной форме с блестящими пуговицами, в высоком цилиндре.

— Трубочист, — сказал Грачёв, проследив мой взгляд. — У них, говорят, трубочист на свадьбе — к счастью.

Вострикова подошла к девочке. Послушала, как та кашляет. Достала из сумки бумажный пакетик, положила женщине на колени. Показала пальцами: три раза в день. Женщина посмотрела на пакетик. На Вострикову. Не сказала ничего.

— Всё, — сказал Шестопалов. — Чисто.

Мы поднялись наверх и пошли дальше, к каналу.

Мальчишек с фаустпатронами нашли утром двадцать девятого, в разбитом доме у самого канала.

Дом стоял на набережной. Первый этаж выгорел, второй держался. На втором этаже, в квартире без окон, сидели шестеро. В форме гитлерюгенда. В касках, которые им были велики. С фаустпатронами.

Под окнами, по набережной, двадцать минут назад прошёл наш танк. Прошёл в тридцати метрах. По нему никто не выстрелил.

Мальчишек сдал фельдфебель из фольксштурма, который сидел в подвале того же дома. Он показал наверх, Грачёву, и сказал что-то коротко. Мы поднялись.

Они не стреляли. Они стояли у стены, руки вверх. Фаустпатроны лежали на полу, рядком.

Старшему было лет пятнадцать. Длинный, худой, каска на ушах. Он стоял впереди остальных. Он, видимо, и был у них старшим.

— Почему по танку не стреляли? — спросил я. — Спроси.

Грачёв спросил.

Длинный ответил. Коротко. Глядя прямо, не на Грачёва, а на меня.

— Говорит — отец велел, — перевёл Грачёв. — Велел пропускать. Говорит — кто подпускает танк на тридцать метров, тот на тридцати и остаётся.

— Умный отец, — сказал Чумак.

— Кто отец? — спросил я.

Грачёв спросил.

Мальчишка подумал. Пожал плечами.

— Зольдат, — сказал он.

— Солдат, — перевёл Грачёв.

Я посмотрел на него. На его каску. На фаустпатроны на полу.

— Скажи ему, — сказал я Грачёву, — пусть отца слушает. И дальше.

Грачёв сказал. Мальчишка кивнул.

Их отвели в тыл. В сдающегося не стрелять.

Канал брали в тот же день.

Канал был узкий, метров двадцать, в гранитных берегах. Вода тёмная, медленная. Мосты взорваны — от моста напротив нас остались только опоры и стальная ферма, свалившаяся в воду наискось. По этой ферме можно было перебраться. Немцы это знали. На том берегу, в домах, сидели пулемёты.

Перед этим пришлось взять дом на набережной — угловой, с пулемётом на втором этаже, который бил вдоль нашего берега. Я вошёл туда с отделением Грачёва через двор. Лестница. Площадка. Дверь, открытая. Двое у окна, спиной ко мне, у пулемёта.

Правый. Левый.

Рука Харитонова.

Два красных — в стволы. В подсумке Дурова осталось пять.

Потом пошли через канал. Под дымовой завесой — сапёрной, шашками. Ферма. Лодки. Две лодки. Ишханян натянул верёвку от опоры до опоры, и по ней тянули плот. Я шёл на плоту. На середине плот черпнул бортом, и вода прошла по коленям, по ремню, по подсумку Дурова.

Боец второго взвода, из новеньких, сорвался с фермы. Его зацепило пулей, когда он был над водой. Он упал в канал и не выплыл — шинель тянула вниз, а он был ранен. Его голова показалась из воды раз. Потом ещё раз, дальше.

Чумак был на берегу. Он скинул ремень с ППШ, сбросил шинель, ватник.

— Полундра! — заорал он.

И прыгнул.

Он плыл к новенькому быстро, сильно, саженками, как плавают моряки. Нырнул. Вынырнул. С новеньким. Держа его за ворот, одной рукой, на спине. Поплыл обратно. К нашему берегу. К гранитной стенке, где у воды висели железные скобы.

Пулемёт с той стороны его видел. Бил по воде. Фонтаны шли рядом с Чумаком, справа, слева.

Чумак доплыл до стенки. Ухватился за скобу. Поднял новенького из воды одной рукой — сверху его схватили за шинель Круглов и Остапчук, втащили.

Чумак взялся за скобу второй рукой. Стал подтягиваться.

Пулемёт с той стороны дал длинную.

Чумак разжал руки. Медленно. Посмотрел наверх, на нас. И ушёл под воду.

Круглов прыгнул за ним. Остапчук держал Круглова за ремень. Круглов нырнул, вынырнул. Нырнул ещё раз.

Вытащил.

На граните, на набережной, мы положили его на спину. Мокрая гимнастёрка расстегнулась на груди. Под ней была тельняшка. Синие полосы, белые. Через полосы шли две дырки, и вокруг них полосы стали одного цвета.

Вострикова стояла на коленях рядом с ним. Посмотрела. Встала и пошла к новенькому. Новенький кашлял водой на граните. Живой.

Канал мы перешли к вечеру. Весь батальон. Все роты. По ферме, по плоту, по лодкам. Ночью сапёры навели переправу.

Грачёв сидел в подвале на той стороне, у коптилки, с листом. Вписал:

«Чумак, краснофлотец. 29 апреля 1945 г. Ландвер-канал».

Краснофлотец — так он себя называл. Всегда. Хотя был в пехоте два года, хотя носил пехотные погоны. Грачёв не стал писать «рядовой».

Синицын сидел рядом с «Учотом». Долго сидел. Потом открыл. Написал. Показал мне.

«Чумак — 1. Отдан флотом временно, под расписку. Возвращён. Основание — вода».

Митька прочитал через плечо. Шмыгнул носом. Сказал:

— Флот отдал. Под расписку. Он так говорил.

— Вот, — сказал Синицын. — Расписка закрыта.

Харитонов фыркнул. Не удержался. Потом засмеялся Остапчук, тихо. Потом — Круглов, которому было смешно всегда, когда смеялись все. Потом — Митька, всё ещё шмыгая носом.

— Он бы на тебя в суд подал, — сказал Митька Синицыну. — За «отдан». Он бы сказал — флот не отдаёт. Флот командирует.

— Исправить? — спросил Синицын.

— Не надо. Он бы ругался — и радовался.

Я сидел у стены подвала. Обрез лежал у меня на коленях. В стволах — два красных. В подсумке — пять.

Тельняшку Чумака Вострикова срезала с него, когда его готовили. Свернула. Отдала Митьке. Митька её не надел. Он положил её в вещмешок, рядом с кружкой с синим ободком.

За каналом город был такой же, только злее.

Те же пятиэтажные дома. Те же подворотни. Только теперь в каждом подвале сидели не фольксштурмовцы с повязками, а эсэсовцы. Французы, датчане, латыши, голландцы — Грачёв по пленным насчитал шесть языков. Им некуда было сдаваться. Они это знали. Они дрались за каждую лестницу.

Мы шли к центру. Медленно. Дом за домом.

Тридцатого апреля, к вечеру, в подвале у какого-то склада на набережной, двое ждали нас за поворотом коридора. Я вышел из-за поворота боком, вдоль стены.

Правый.

Второй бросил автомат и поднял руки. Он был совсем мальчишка, в эсэсовской куртке не по росту, и говорил по-французски.

Я перезарядил из подсумка. В подсумке Дурова осталось четыре красных.

Тем же вечером Митька прибежал из батальона с новостью.

— Над Рейхстагом флаг! — Он задыхался. — По радио не говорили, а в батальоне все говорят! Вчера вечером. Или сегодня. Наш, красный!

Рота сидела в подвале и смотрела на Митьку.

— Над Рейхстагом, — повторил Остапчук.

— Над Рейхстагом.

— А мы в подвале, — сказал Харитонов.