Помолчали.

Раньше в такую минуту говорил Кабаков. Говорил что-нибудь про баню. Что Рейхстаг — это ладно, а вот город возьмём — баня в трёхдневный срок.

Сейчас все молчали.

Митька поставил термос на ящик. Развязал вещмешок. Достал кружку с синим ободком. Налил в неё чаю. Поднял.

— Рейхстаг — ихний, — сказал он. — А баня — наша. В трёхдневный срок.

Выпил.

Кружка пошла по кругу.

Первого мая стреляли меньше.

Не потому, что немцы кончились. Потому, что они начали думать. Из подвалов выходили по двое, по трое, с белыми тряпками. Выходили и снова уходили. Где-то стреляли до последнего. Где-то сдавались целыми батальонами. Было не понять, где что.

Мы занимали квартал у большого вокзала. Вокзал был разбит. Пути, платформы, стеклянный навес над платформами — без стекла, одни рёбра. Под вокзалом и вокруг — подвалы, склады, туннели. Немцы сидели там.

К вечеру квартал был почти наш. Оставался один дом. Длинный, пятиэтажный, с подвалом, который шёл под всем зданием и, говорили, соединялся с туннелями метро. Из подвала стреляли.

— Раскладка, — сказал я.

Вокруг меня в подворотне — Грачёв, Шестопалов, Яценко, Ишханян, Остапчук. Митька — за плечом. Харитонов — за другим.

— Подвал — два входа. Со двора и с улицы. Улицу держит Яценко. Двор — отделение Грачёва и я. Шестопалов — твои по этажам, сверху вниз, до подвала. Ишханян — к улице, если надо будет рвать. Огня в подвал — не брать.

— Кто с огнём — тот мишень, — сказал Остапчук.

— Вот именно.

Пошли в сумерках.

Вход со двора — железная дверь, распахнутая. За ней — лестница вниз. Каменная, крутая, мокрая. Внизу — коридор. Темнота. Сверху, с улицы, в подвальные окна падал красный свет: напротив горел дом.

Грачёв пошёл первым. Остапчук — за ним. Круглов. Двое новых. Я — пятым. Харитонов — у моего плеча. Митька — сзади.

Коридор шёл прямо. Потом повернул. За поворотом ударили из темноты — двое, автоматы. Грачёв лёг. Остапчук лёг. Я вышел из-за поворота боком, вдоль стены.

Правый. Левый.

Звон.

Рука Харитонова.

Я переломил обрез. Бумажные гильзы выпали на пол. Сунул руку в подсумок. Красный. Вложил в правый. Патрон не пошёл. Застрял на полпути. Бумага разбухла — в канале подсумок промок, а я сушил не все. Я выдернул его. Сунул обратно в подсумок.

Второй красный. Тоже туго. Не идёт.

Звон держался. Харитонов считал у меня на плече. Впереди, в темноте, кто-то ходил.

Рука сама пошла в нагрудный карман. Гильзы снайпера — три. Под ними — патрон.

Заводской. Латунный. Дробь номер три. Бартошевский. Тот, что я носил в нагрудном кармане с Волги. С зимы сорок второго. Неприкосновенный запас.

Я вложил его в левый ствол.

Правый — из второго отделения подсумка. Латунный, с буквой «Ф». Фомичёвский. Картечь.

Закрыл.

Звон отступил. Рука Харитонова ушла с плеча.

— Чисто? — крикнул Грачёв из темноты.

— Чисто, — сказал Остапчук. — Двое.

— Дальше, — сказал я.

Коридор шёл дальше. Потом — развилка. Налево — котельная. Направо — склад. Прямо — дверь. Деревянная, приоткрытая. За ней — тишина.

— Митька, — сказал я. — Беги к Шестопалову. Скажи — подвал до развилки наш. Пусть спускается по своей лестнице, к котельной.

Митька кивнул. Пошёл обратно по коридору. Потом остановился.

— Товарищ старший лейтенант. Шестопалов же сверху. Его лестница — вон, за той дверью. Короче.

— За дверью — не знаем что.

— Я гляну, — сказал Митька. — Одним глазом.

И пошёл к двери. Быстро. Не дожидаясь. На полшага впереди меня.

Я пошёл за ним.

Он подошёл к двери. Встал сбоку, в метре. Правильно. Как учили. Заглянул одним глазом.

За дверью было помещение. Большое, низкое, с ящиками. В красном свете из окошка под потолком были видны ящики, колонны и проход между ними.

Из прохода, из-за колонны, вышли двое.

Один — с фаустпатроном. Труба на плече, наведена на дверь. На Митьку. Второй — с автоматом. Шагах в пяти. Оба — в чёрном.

Митька стоял у двери. Он их видел. Он не успевал ничего.

Я шагнул мимо Митьки. В проём. Плечом отбросил его в сторону, к стене.

Пять шагов.

Курки — оба разом, большим пальцем, по латунным надставкам. Оба спуска — под палец. Сразу.

Обрез ударил в плечо так, как не бил никогда. Не толчок — удар. Отдача прошла через плечо, через грудь, через спину, до самых ног. Меня развернуло вполоборота. Я устоял — на стену.

Огонь из двух стволов слился в один. Широкий. Во весь проход между ящиками.

Фаустпатрон не выстрелил. Тот, кто его держал, упал назад, на ящики. Труба покатилась по полу. Второй упал рядом.

Тишина.

Звон. Сплошной. Как будто голову окунули в колокол.

Рука на плече. Я обернулся.

Харитонов. И рядом — Митька. Сидит у стены, куда я его отбросил. Смотрит на меня. Живой.

Он что-то говорил. Я не слышал.

Харитонов считал.

Подвал был наш к ночи.

Я сидел на ящике у развилки. Обрез лежал на коленях, переломленный. Две гильзы — заводская и фомичёвская — стояли на ящике рядом, донышками вниз.

Синицын пришёл с ящиком и тетрадью, как всегда. Сел напротив.

— Расход, товарищ старший лейтенант.

— Немецкие — два. Красные. — Я посмотрел на гильзы на ящике. — Фомичёвский — один. Картечь.

Синицын писал.

— И заводской, — сказал я. — Один.

Синицын поднял голову.

— Из ящика не выдавали.

— Не из ящика. Из кармана. Нагрудного.

Синицын смотрел на меня. Потом — на латунную гильзу на ящике. Старую, тёмную, с вмятиной на капсюле.

— Бартошевский, — сказал он.

— Бартошевский.

Он долго смотрел на гильзу. Потом опустил глаза в тетрадь. Написал. Медленно, печатными буквами, нажимая.

«Патрон. Израсходован».

Подвёл черту. Посмотрел на черту.

Потом повернулся к Харитонову. Харитонов сидел у стены рядом с Митькой и держал в руках свою «Ведомость выстрелов». С того самого дня на Донце, когда он написал «78», а Синицын — «77».

— Твоя правда, — сказал Синицын. — Патрон.

Харитонов посмотрел на него.

Он два года ждал этих слов. Он спорил за них в окопах, в шахтах, в госпитальных письмах. Он ставил звёздочки. Он доказывал. Теперь Синицын сказал.

Харитонов не обрадовался. Он посмотрел на гильзу на ящике. На меня. На Митьку рядом. Открыл свою тетрадь. Вычеркнул звёздочку. Одну. Потом вторую, маленькую.

— Да, — сказал он. — Патрон.

И закрыл тетрадь.

Митька сидел рядом с ним. Он всё ещё не слышал как следует — у него тоже звенело. Он смотрел на меня. Потом сказал, громче, чем надо:

— Товарищ старший лейтенант. А вы знали, что они там?

— Нет.

— А чего ж зарядили? Тот самый?

— Рука пошла.

Митька подумал.

— Повезло, — сказал он.

— Повезло, — согласился я.

Второго мая с утра стало тише.

Не сразу. Сначала — рупоры. По улицам ездили машины с громкоговорителями, и голос по-немецки повторял одно и то же. Грачёв переводил: генерал Вейдлинг, командующий обороной Берлина, приказывает гарнизону прекратить сопротивление. Сдаваться. Немедленно.

Потом из подвалов стали выходить. Сначала по одному. Потом колоннами. С белыми тряпками на палках, на винтовках, на руках. Бросали оружие в кучи на перекрёстках. Кучи росли.

К полудню стало тихо. Капитулировали где-то недалеко. На КП армии, в каком-то доме у аэродрома, в Темпельхофе. Мы там не были. Мы узнали, что всё, оттого что стало тихо.

Тишина была страшнее выстрелов.

Так было в шахте, под Кривым Рогом, когда встали насосы. Пока гудело — было понятно, что делать. Когда стало тихо — стало понятно, что сейчас что-то случится.

В роте никто не кричал «ура». Сидели на ступенях, на ящиках, на мостовой. Курили. Смотрели друг на друга.