С вала ударили немцы — пулемёт с гребня, винтовки. Пули зацокали по щиту пушки. С опушки ответила «пила» Кабакова, и гребень вала затянуло снежной пылью.

— Захват — пошёл! — крикнул Недоля.

Ров был глубокий, с отвесными кирпичными стенами. Наружная стенка — контрэскарп, метра четыре. Внутренняя — эскарп под валом, все восемь. На дне лежал снег по колено.

Первая лестница пошла в ров. Бартош и Круглов держали её сверху. Недоля спустился первым, за ним — Чумак, Остапчук, Харитонов. Потом второй взвод. Шестопалов спускался в своих тесных сапогах осторожно, как по школьной лестнице.

Вторую, длинную лестницу, связанную из двух, несли по дну рва к эскарпу. Восемь метров кирпича. Над ним — вал, на валу — немцы.

Из бокового полукапонира, слева, вдоль рва, ударил пулемёт.

Люди во рву легли в снег. Лестница упала.

Я с резервом уже дошёл до контрэскарпа и видел всё сверху. До полукапонира было шагов двести вдоль рва; отсюда его не достать.

Жумабаев уже разворачивал пушку. Артиллеристы налегли на станины. Пушка поехала вбок по снегу. Жумабаев лёг к прицелу.

Пулемёт из полукапонира бил по дну рва длинными очередями. Снег во рву вставал фонтанами.

Жумабаев выстрелил. Мимо. Снаряд ударил в кирпич рядом с амбразурой.

— Ветер, — сказал он сам себе. Поправил.

Второй снаряд вошёл в амбразуру. Пулемёт замолчал.

Во рву поднялись. Лестницу поставили к эскарпу. Она встала круто, почти вертикально. Верх лестницы не доставал до гребня вала метра полтора.

Недоля полез первым. Чумак — за ним, держа ППШ за ремень на шее. Наверху Недоля встал на последнюю ступеньку, ухватился руками за край вала, подтянулся и перевалился. Чумак — за ним.

На гребне вала кто-то закричал по-немецки. Одна граната перелетела через вал и разорвалась во рву, в стороне от лестницы. Вторая не долетела.

Огнемётчики поднялись по лестнице с ранцами за спиной, медленно. Им помогали снизу, подталкивая под ранцы. Наверху их принял Чумак.

— Сапёры! — крикнул я. — Пошли!

Ишханян с пятерыми сапёрами побежал по дну рва налево, вдоль эскарпа, с ящиками на плечах. Бежал он так, будто снег под ним был твёрдым.

Горжа форта — тыльная стена, обращённая к городу, — была прямой и длинной. Посередине — ворота. Перед воротами — мост через ров, на кирпичных опорах. Ворота — двустворчатые, обитые железом.

Мы с резервом шли по рву за сапёрами. Третий взвод, Митька, Дуров, Ерёмин, Синицын с ящиком на спине. Фомичёв увязался за нами сам.

Ишханян добежал до опор моста, заложил заряд под ворота снизу, со стороны рва, под настил. Его люди тащили второй ящик, ставили, тянули шнур.

Наверху, на валу, ухнуло. Потом ещё раз. И откуда-то из-под земли пошёл низкий, ровный гул, как будто внутри форта включили печь. Огнемётчики нашли продухи.

Ишханян поджёг шнур и махнул рукой. Мы прижались к эскарпу.

Ворота взорвались.

Сначала был толчок в спину, через кирпич. Потом звук. Потом сверху посыпались доски моста, щепа, куски железа. Одна створка ворот повисла на одной петле. Вторую вбило внутрь.

— Ракету!

Митька выстрелил зелёную.

Мы полезли на мост по опорам. Ишханян закинул верёвку на перила. Я взялся за неё и полез.

За воротами был проезд, сводчатый, метров десять длиной, в дыму от взрыва. За проездом — двор горжи, тесный, с низкими каменными казармами по обе стороны. Во дворе никого не было. На снегу лежали двое немцев, которых накрыло взрывом.

Слева и справа хлопали двери. Яценко со своими уже был во дворе — они поднялись следом за захватом, прошли по валу и спустились по лестнице у стены, не дожидаясь команды. Его люди разбегались по казармам горжи по двое, как я учил. «Пила» с опушки замолчала — Кабаков больше не видел целей.

Из двора внутрь форта вёл центральный коридор. Потерна. Широкий кирпичный туннель со сводом, уходящий прямо под вал, в темноту. По его сторонам — двери казематов. В конце, метрах в семидесяти, где-то под головной частью форта, должен был быть центральный каземат. По плану Грачёва — самый большой.

С вала, по лестнице у стены, спустились Недоля, Чумак, Остапчук, Харитонов, Бартош, Круглов.

— На валу чисто, — сказал Недоля. — Продухи горят. Огнемётчики сидят наверху, ждут.

Я заглянул в потерну. Темно. Тихо. Пахло дымом и мокрым кирпичом.

— Коридором, — сказал я. — По двое, вдоль стен. Двери — по очереди.

— Нельзя, товарищ старший лейтенант, — сказал Чумак.

Я обернулся.

Чумак стоял у входа в потерну и смотрел в неё, щурясь. Шрам через бровь у него побелел от мороза.

— Это ж главная палуба, — сказал он. — Коридор от бака до юта. Прямой, как стрела. Я на крейсере три года служил. Когда пробоина — первым делом этот коридор и простреливают, по всей длине. Кто в нём — тот и покойник.

— А как?

— Отсек задраить, — Чумак показал на массивную железную дверь потерны, отваленную к стене. — Вот этот — отдать. — Он показал на первую боковую дверь, в каземат слева. — А самим искать обход.

— Какой обход?

Грачёв уже разворачивал план на колене. Ткнул пальцем.

— Тут пунктир. Вдоль коридора, параллельно, слева. Люфтканал. Воздушный канал. Из первого каземата — в шестой, рядом с центральным.

— Пролезем?

— Если кирпичный, как на плане, — пролезем. Ползком.

Я посмотрел в коридор ещё раз. Тёмный, прямой, тихий. Слишком тихий для форта, где с утра идёт бой.

— Через люк, — сказал я. — Чумак — первым.

— Есть, — сказал Чумак и сразу стал серьёзным.

Люк был в стене первого каземата, у пола. Железная дверца в полметра, на двух засовах. За ней — кирпичный канал, низкий, тёмный, тёплый. Из канала тянуло воздухом. Ерёмин зажёг спичку и поднёс к дверце. Пламя легло внутрь.

— Тянет туда, — сказал Ерёмин. — К ним.

— Значит, нас не учуют.

Чумак полез первым, с ППШ перед собой. За ним Недоля, Остапчук, Дуров, я, Бартош. Харитонов, Круглов, Грачёв, Фомичёв — следом. Ерёмин остался у люка, с остальными, держать первый каземат.

Ползли на локтях. Канал был кирпичный, в метр высотой. Снизу — пыль и старый мусор. Сверху иногда проходили отверстия — продухи в казематы. Через них были слышны голоса. Немецкие. Молодые, ломающиеся. Кто-то командовал высоким голосом, почти мальчишеским.

Курсанты. Фанен-юнкерское училище. Об этом говорили в батальоне.

Через продухи я считал казематы. Второй. Третий. В четвёртом кто-то ходил. В пятом было пусто.

Чумак впереди остановился. Поднял руку.

Впереди, слева, через щель в кладке канала, пробивался свет. Чумак приник к щели. Посмотрел. Отполз назад и показал мне на пальцах: пулемёт, двое, смотрят в коридор.

Я подполз и посмотрел.

Щель выходила в потерну. Там, в самом конце коридора, у входа в центральный каземат, стояла баррикада из мешков с песком. За баррикадой — пулемёт, MG-42, ствол — в коридор, вдоль всей потерны, к нашим воротам. Двое у пулемёта, в касках, в шинелях с серебряными шнурами на погонах. Ждали. Смотрели в коридор, куда я хотел вести людей.

Я отполз назад. Чумак не ухмылялся. Ждал решения.

— Дальше, — сказал я одними губами.

Канал кончался в шестом каземате. Железная дверца на засове — изнутри канала. Дуров отодвинул засов.

Шестой каземат был складом. Ящики, бочки, нары с одеялами. Никого. Дверь каземата вела в потерну — в трёх шагах от баррикады с пулемётом.

И тут потянуло дымом.

Первым его почуял Остапчук. Он повернул голову, как собака, и сказал:

— Тянет. Не оттуда.

Ерёмина с нами не было. Но Ерёмина и не нужно было. Дым шёл из канала, по которому мы только что ползли. Не от нас — к нам. Тяга развернулась.

— Они вытяжку открыли, — сказал Остапчук. — Наверху, где огнемётчики жгли. Дым по каналу назад сорвало.

Дым уже лез из канала нам в спины; ещё минута — и в каземате нечем будет дышать.

— Как в шахте, — сказал Остапчук. — Как у развилки.

— Значит, так же. Остапчук. Где у них тяга?