Курсанты смотрели на клин. Клин был хорошо виден — чёрное по коричневому. Кто-то присел и провёл по борозде пальцем.

Курсант с палкой посмотрел на свою палку, потом на клин. Встал у палки. Палка стояла внутри клина.

— Так я ж и в прошлый раз… — начал он.

— И в прошлый раз.

Он подумал и отдал палку Цыбуле. Цыбуля осмотрел её, как агроном осматривает саженец с гнилым корнем, и унёс на растопку.

Прогнали ещё раз. Потом ещё. К обеду через дверь склада проходили вшестером, и на пол не сел никто. Один, щуплый, из миномётчиков, спросил, отряхивая колени:

— А кто это придумал? Про клин?

— Не знаю, — ответил я. — В наставлении фамилии нет.

Контрольное занятие по тактике Юдин принимал в середине мая, на местности.

Местностью была высота к западу от городка — пологая, в молодой пшенице. Юдин стоял на вершине, левой рукой на отлёте, правой держал часы.

— Вы командир стрелковой роты, — сказал он мне. — Рота обороняется на этой высоте. Противник — с запада. Слева сосед, справа балка. Приданы сорокапятка и два станковых пулемёта. На решение — двадцать минут. Время пошло.

Я огляделся. Вокруг было поле до горизонта, два одиноких дерева, балка, дальняя роща и посёлок за спиной.

Решение я доложил через восемнадцать минут. Пулемёты — на гребень, на самую макушку: оттуда видно всё до рощи. Взводы — по переднему скату, вдоль гребня, сплошной линией. Сорокапятку — на край балки, в угол между балкой и полем. Ориентир первый — отдельное дерево. Ориентир второй — роща. Ориентир третий — балка.

Юдин выслушал, не перебивая, и посмотрел на часы.

— Шесть сорок. Противник начал артподготовку по гребню. Ваши пулемёты?

— Ведут огонь.

— Ваши пулемёты молчат. Почему?

Я посмотрел на гребень.

— Накрыты.

— Почему накрыты?

— Их видно.

— Откуда?

— Отовсюду, товарищ капитан.

— Шесть пятьдесят. Из рощи выходят восемь танков. Идут балкой, справа. Ваша сорокапятка?

Я посмотрел на край балки, где стояла моя сорокапятка, потом в саму балку. Балка уходила вниз и вбок. С края её дна видно не было.

— Не видит.

— До какой дистанции?

— До ста шагов. Потом поздно.

— Ориентир первый — отдельное дерево. Которое?

Деревьев было два. Одно — на восьмистах, другое — на тысяче двухстах, и оба были отдельные.

Юдин закрыл часы и сунул их в карман.

— Вы поставили пулемёты на крышу, — сказал он. — Роту — в окна. Пушку — в угол. Всё правильно. Для дома.

Он помолчал.

— В доме вы лучший, кого я видел. В поле — посредственность. Лейтенант нужен и там, и там. Удовлетворительно. С натяжкой.

— Есть.

Он был прав. В той жизни я тридцать лет учил брать дома. Рота в обороне на голой высоте в мою специальность не входила — её проходили на других кафедрах.

Той же ночью Цыбуля вывел меня в поле с компасом.

— Азимут двести двенадцать, — сказал он. — Тысяча четыреста метров. Там скирда. Веди.

Я повёл. Считал пары шагов, держал стрелку на светящейся метке, шёл в темноте по пшенице, которая шуршала по сапогам. В той жизни азимут за меня считала машинка в кармане. Здесь машинкой был я, и работала она так себе.

На шестистах парах Цыбуля придержал меня за плечо.

— Стой. Чуешь, под ногой?

Под ногой была уже не пшеница. Под ногой шла жёсткая, нетронутая земля с сухой травой.

— Межа, — сказал Цыбуля. — Пахота кончилась, целина пошла. А по азимуту межи тут нету. Значит, ты вправо забрал. Метров на сорок.

— Откуда знаешь, что вправо?

— Межа справа от пахоты была, я днём смотрел. — Он хмыкнул в темноте. — Ты днём на поле что смотрел?

— Где лечь.

— А надо было — что посеяно. Где пшеница — там по пояс укроешься. Где пар — там голый. Где кукуруза — там танк не видит, но и ты не видишь. Поле, оно тоже дом. Только комнаты разные.

Скирду мы нашли на девятисот сороковой паре. Я прислонился к ней спиной. От скирды пахло прошлым летом.

Высоту, добавил Цыбуля уже на обратном пути, держат с обратного ската. Гребень — для немца, пусть по нему бьёт. Это я и сам уже понял — днём, когда мои пулемёты молчали. Но Цыбуля сказал это так, будто говорил про погоду, и от этого запомнилось лучше.

Стрелять из ТТ нас водили в старый песчаный карьер за городком.

Рука первым делом ушла под мышку, где полгода висел обрез, и нащупала там гимнастёрку. ТТ лёг в ладонь, лёгкий и плоский, как портсигар. После обреза — игрушка.

Упражнение было простое: двадцать пять метров, грудная мишень, три патрона. Руководил стрельбой старшина с усами, похожими на щётку для обуви.

Я встал на рубеж и взял пистолет двумя руками — не думая, как держал в той жизни и как тридцать лет учил держать других.

— Это что ещё за балет? — рявкнул старшина. — Одной рукой!

— Рука после ожога ходит, товарищ старшина. Двумя держу.

Он посмотрел на мою правую кисть, на розовую стянутую кожу на ладони.

— В бою тебе вторую руку никто не подаст. Одной.

Я взял одной. Поднял, выдохнул половину, как отец учил Витю, и выстрелил три раза подряд, не опуская руки. Гильзы звякнули о камень.

Мишень принесли. Три дырки легли в десятку так, что их можно было накрыть пятаком. Старшина посмотрел на мишень, потом на меня, потом опять на мишень.

— Ещё, — сказал он.

Второе упражнение было на появляющиеся. Двое курсантов в окопчике поднимали на палках фанерные головы, в разных местах и в разном порядке. Голова стояла три секунды. Я снял шесть из шести. Последнюю — пока курсант её ещё поднимал.

— Так, — сказал старшина и отвернулся к следующему. Через шаг обернулся: — Держи хоть двумя. Раз попадаешь.

Юдин стоял на краю карьера и смотрел. Когда я отстрелялся, он подошёл.

— Двумя руками. Где так учат?

— Нигде, товарищ капитан. Сам приспособился.

— Хм, — сказал Юдин и что-то пометил в своей книжке.

В начале июня пришло письмо.

Конверт был надписан почерком Грачёва — ровным, чертёжным, с номером новой полевой почты. Внутри лежали два листа.

'Здравствуй, Виктор.

Пишу по поручению отделения, все подписываются ниже. У нас всё в порядке. Стоим на Донце, в обороне. Номер полевой почты теперь другой — смотри на конверте. Мы теперь восьмая гвардейская армия. У вас об этом, наверное, объявляли.

Недоля командует. Гоняет больше тебя и объясняет дольше. Новенькие его слушают.

Бартош велел передать: ружьё смазано, стоит. Больше он ничего передавать не велел.

Кабаков велел написать, что ставил баню два раза, речную, и что гвардейская вошь наглее простой.

Ерёмин сложил хозяйке печь с лежанкой вбок. Говорит, разобрался, как тянет. Хозяйка плакала.

Синицын сообщает, что имущество в сохранности, «Учотъ» ведётся, сверен дважды.

Митька просит передать, что валенки сохнут.

У нас двое новых: оружейник и пацан, который про тебя в газете читал.

Возвращайся к нам.

Грачёв'.

Ниже шли подписи — разными почерками, разными карандашами. Синицын расписался печатными буквами. Кабаков — размашисто, на полстроки. Дуров — одной буквой.

Я перечитал письмо дважды. Особенно предпоследнюю строку.

Газета, значит, работала.

Приказ о выпуске зачитали двадцать восьмого июня, на плацу перед техникумом.

Мне присвоили младшего лейтенанта. Звёздочку на погоны выдали в тот же день, одну, маленькую. Я пришил её сам, ровно, и подумал, что Митька пришил бы криво и оставил бы так.

После обеда Юдин вызвал меня в класс с таблицами почв. На столе перед ним лежала моя папка.

— Назначение, — сказал он. — Куда проситесь?

— В свою дивизию, товарищ капитан. В свою роту.

Юдин открыл папку, пролистал и прочёл вслух с первого листа:

— «К отрыву от подразделения не склонен». — Он закрыл папку. — Читал.

— Так точно.

— По полю у вас «хорошо». Без натяжки. — Он помолчал. — И ещё. Наставление переиздают. Я отправил в отдел поправку к пункту первому: метр от створа. С рисунком.