После команды «встать» колени у всей дивизии оказались чёрные.

— Гвардейская, значит, — сказал Кабаков, отряхивая штанину. — А баня — норма та же. Вошь званий не разбирает.

Утром за мной пришла полуторка.

Отделение стояло у хаты. Я снял с плеча ремень с обрезом и протянул Бартошу. Ящик с патронами и так был у него.

— Смотри за ним.

Бартош взял обрез привычно, под мышку, как берут у соседа ребёнка, которого уже держали.

— Он за мной сам посмотрит.

Грачёв сунул мне в руки общую тетрадь, чистую, в клеёнчатой обложке.

— На курсах пишут, — сказал он. — Много.

Митька подождал, пока я закину сидор в кузов, и спросил:

— Гармонь берёшь?

— Беру.

— Ту без нас не играй.

— Не буду.

Недоля стоял чуть в стороне, как стоят, когда ещё не решили, где теперь их место.

— Отделение твоё, — сказал я.

— Есть.

Полуторка тронулась. Кабаков помахал вслед кружкой. Дуров не помахал, а кивнул — это у него стоило дороже.

Курсы стояли в районном городке, в бывшем сельскохозяйственном техникуме — двухэтажном, кирпичном, с облупленными фанерными колоннами у входа. В классах на стенах висели таблицы почв и разрезы корнеплодов. Поверх почв кто-то уже приколотил схему взвода в обороне, и чернозём выглядывал из-под неё по краям.

Курсантов набралось больше сотни — сержанты и старшины со всего фронта. Почти все полевые. Разговоры в первый вечер шли про танки, про степь и про то, как в феврале дошли почти до Днепра, а в марте бежали назад быстрее, чем шли вперёд.

Соседом по нарам мне достался сержант Цыбуля — длинный, сутулый, с обветренным лицом человека, который всю жизнь смотрел на горизонт. До войны он учился в таком же техникуме под Полтавой, на агронома.

— Вот про это, — он ткнул пальцем в таблицу почв на стене, — я б тебе про каждую рассказал. А ты сам откуда?

— Из Сталинграда.

— Из города?

— Из города.

Он посмотрел на меня с интересом, как на редкий сорт.

— Городских, кто воевал, у нас тут, почитай, ты один. Ну и как там, в домах?

— Тесно.

На второй день нас собрали в актовом зале на лекцию «Штурмовые группы. По опыту Сталинграда».

Читал майор из отдела боевой подготовки фронта, аккуратный, с папкой. Пока он раскладывал бумаги, писарь переписывал на доску пункты из брошюры — мелом, крупно, красивым почерком человека, который до войны рисовал вывески.

Первый пункт я прочитал и на секунду перестал дышать.

«1. При действиях внутри зданий запрещается находиться в дверном проёме, а также ближе одного метра от него».

У нас этот пункт никогда не имел номера. Он стоял раньше всех пунктов, как «не стой под стрелой». Теперь ему дали номер один и приставили метр — не от створа, а от проёма. Метр от этого стал совсем другим метром.

Писарь выводил дальше:

«2. Продвижение осуществлять преимущественно вдоль углов, избегая открытых участков стен».

«3. Широко применять слуховое наблюдение (до 50% получаемых сведений)».

«4. Не допускать шаблона во времени действий».

«5. Не допускать повторного применения однотипного приёма на одном участке».

Пятьдесят процентов меня добили. «Половина работы — ушами» стала нормативом с процентом, и кто-то в штабе фронта, видимо, собирался его проверять.

Майор начал читать. Читал он хорошо, с расстановкой, каждый пункт подкреплял примером: «Так, в ходе боёв за жилой дом штурмовая группа в составе…» Примеры были наши. Номера домов переврали, фамилий не было. Один раз я узнал школу, один раз «подкову», один раз, кажется, «сапог». В изложении майора всё проходило гладко, по пунктам, и никто не задыхался в дыму и не лежал под накатом.

Текст был мой, только вымытый казённым языком, как бельё хлоркой: всё на месте, а цвет ушёл.

— Ты ж оттуда, — шепнул Цыбуля. — Правда так?

— Почти.

Майор дочитал и спросил, есть ли в зале сталинградцы. Цыбуля поднял мою руку за локоть, как поднимают ведро.

— Вот он, товарищ майор.

— Подтвердите, товарищ младший сержант, — сказал майор с удовольствием человека, у которого лекция сходится с жизнью. — Один метр?

Зал повернулся ко мне. Сотня полевых сержантов, ни один из которых ни разу не входил в дом, где его ждут.

— Подтверждаю, товарищ майор. Метр.

Майор кивнул и что-то пометил в папке.

На выходе Цыбуля поймал меня за рукав.

— А чего «почти»?

— Метр не оттуда меряют.

— А откуда?

— Покажу.

На третий день нас повели в учебный городок.

Городком служил сахарный завод на окраине — закопчённый, без крыш, с выбитыми окнами. Немцы при отходе взорвали склад, и сахар из мешков выгорел в чёрную хрусткую корку по всему полу. Корка пахла жжёной карамелью и трещала под ногой, как ледок на луже.

Занятие вёл капитан Юдин, начальник цикла тактики. Кадровый, из академии. Левая рука у него после Ржева не разгибалась в локте, и он носил её чуть на отлёте, как носят портфель. На людей Юдин смотрел так, будто ставил им отметку. Он и ставил — всем и всегда.

Он разбил нас на две группы. Одна обороняет склад, другая берёт его по наставлению. Обороняющимся раздали деревянные макеты автоматов. «Убитый» садится на пол и молчит.

Меня Юдин отправил в оборону. Старший обороны расставил своих по окнам — окна были в наставлении. Я попросился в глубину склада, и он отпустил, не глядя.

Я встал у дальней стены, наискось к двери, так, чтобы видеть проём и полосу двора за ним. Стоять пришлось в корке по щиколотку. Корка хрустнула под сапогами и затихла.

Штурмующие пошли через четверть часа. Я услышал их раньше, чем увидел: сахар трещал под сапогами на весь двор, как под стадом. Шли пятеро. Цыбули среди них не было.

Первый дошёл до двери и остановился. У него была с собой палка, выструганная ровно на метр, с зарубкой. Он отмерил палкой от косяка, воткнул её в корку и встал рядом — по пункту первому, ни сантиметром ближе.

Он стоял ровно у меня на линии.

— Убит, — сказал я из темноты.

— Как убит? — обиделся он. — Метр же!

— Садись.

Он сел у палки. Второй подошёл, увидел палку, других указаний не нашёл, встал у неё и тоже сел. Третий оказался умнее: прижался к стене вплотную по другую сторону проёма. Дольше секунды у стены не стоят. Он простоял пять, дыша так, что было слышно в глубине склада, и прыгнул в дверь. В двери я его и застал.

Четвёртый и пятый ушли к окнам. Там загремело, закричали «убит!» — сначала наши, потом ихние. Окна были в наставлении с обеих сторон.

Я стоял у стены и слушал двор. Двор молчал. Сахар молчал.

— Убит, — сказал сзади Цыбуля и ткнул меня палкой между лопаток.

Я обернулся. Цыбуля стоял у меня за спиной, в пыли по пояс, с довольным лицом.

— Ты откуда?

— С транспортёра, — он кивнул на стену. Под стеной тянулась ржавая галерея ленточного транспортёра, по которой когда-то ехала свёкла. — По сахару ж хрустит. Я и не шёл по сахару.

Юдин всё это время стоял на погрузочной рампе и смотрел. Когда «убитые» поднялись и стали отряхиваться, он подозвал меня.

— Кем вы были в Сталинграде, Обухов?

— Командиром отделения, товарищ капитан.

— Этого мало для объяснения.

— Отделение хорошее было.

Он посмотрел на меня, как на ответ, который формально правилен и по существу не годится. Потом посмотрел на Цыбулю.

— С завтрашнего дня будете моим помощником в городке. Двери — на вас. Цыбуля — вам в пару.

— Есть.

— Полю, — добавил Юдин, — будете учиться у меня. Сами.

Метр мы разбирали наутро, на том же складе.

Я поставил одного курсанта в дальний угол, с макетом, лицом к двери. Потом вышел во двор и прошёл каблуком по корке: от одного косяка — наискось в двор, от другого — наискось в другую сторону. Корка ломалась чисто, оставляя в чёрном блестящую коричневую борозду. На полу перед дверью получился клин, широкий к двору.

— Вот это он видит, — сказал я. — Из угла. Это створ. Внутри клина вы мёртвые. Метр — от этой линии, а не от косяка.