Соседи полезли к бакам в пятницу, среди дня.

Я услышал это раньше, чем увидел: справа, от соседнего взвода, донёсся спор — азартный, весёлый, с тем особым звенящим тоном, каким спорят люди, уговаривающие друг друга на глупость. Потом двое выбрались из ячеек и пошли вверх, к макушке, пригибаясь и перебегая — грамотно, надо признать, перебегая, от воронки к воронке.

У баков действительно было чем поживиться. Это знали все: там, наверху, оставалось имущество тех, кто сидел на высоте до нас, — брезент, котелки, инструмент, всё то, за чем не возвращаются. Двое добежали, нырнули под ближний бак, и с полминуты всё было тихо.

Немецкая батарея накрыла баки четырьмя минами с первого же залпа — не пристрелять такой ориентир просто не могли.

Двое выкатились из-под разрывов и ссыпались вниз по скату — живые, в пыли, один без каски. До своих ячеек они добрались на карачках, и вслед им никто больше не стрелял — урок усвоен, а мины на такую жидкую цель накладно.

Синицын смотрел на это из своей ячейки от начала до конца. Потом повернулся ко мне. Лицо у него было непередаваемое.

— Товарищ ефрейтор.

— Ну.

— А я ж не пошёл.

— Не пошёл, — согласился я.

— А ведь собирался. — Он сказал это с искренним, почти научным удивлением, как человек, обнаруживший у себя внутри что-то новое. — Ей-богу, собирался. В первый же день присмотрел, чего откуда брать.

— Знаю, что присмотрел.

— А чего ж не пошёл-то?

— Потому что я заранее показал, где тебя убьют.

Синицын наморщил лоб.

— Выходит, я уже был дурак, только ещё живой?

— Был. Повезло, что в таком порядке.

— Хитро, — признал Синицын и уполз к себе.

Я отметил, что за неделю это уже второе его «хитро», и оба раза оно было по делу.

Мины, обещанные Карасёвым, приехали к вечеру — вместе с двумя сапёрами. Старшим был немолодой сержант с прокуренными усами. Он не спешил и сперва смотрел под ноги, потом уже на людей. Ставить он собирался по наставлению: перед передним краем, ровной полосой, с равными интервалами.

— Товарищ сержант, — сказал я. — Разрешите показать, где пойдут?

Он посмотрел сначала на мои петлицы, потом на лицо. Ефрейтор, пехота, двадцать лет — и пришёл учить сапёра минировать.

— Ну, покажи.

Я повёл его на левый фланг и показал. Складку под баками, по которой немцы подходили в прошлый раз. Промоину в овраге, через которую лезли трое. И мёртвый участок у осыпи, где скат не простреливался с наших ячеек.

— Вот сюда, сюда и сюда. А по ровному не надо. По ровному они не пойдут — по ровному их видно, и они это знают не хуже нас.

Сержант прошёлся по складке сам. Присел, посмотрел на неё снизу, с немецкой стороны, что мне сразу понравилось. Пожевал ус.

— По наставлению — равномерно, — сказал он без выражения.

— По наставлению — да.

— А по-твоему — кучей в трёх местах, а остальное голое.

— Остальное простреливается. Голым его назвать трудно.

Он ещё пожевал ус. Я ждал. Торопить человека, который решает, — последнее дело: решение, до которого он доехал сам, он потом сам и защищает.

— Откуда знаешь, что тут ходили? — спросил он наконец.

— Ходили позавчера. Пятнадцать человек, вон той промоиной. Половина там и лежит.

Сержант посмотрел в овраг. В овраге, у поворота, действительно лежала куча трупов — мы стащили туда ближайших, чтобы не портили пахнущий Волгой и порохом воздух.

— Ладно, — решил он. — Кучей так кучей. Но по бумаге пойдёт, что равномерно.

— По бумаге пусть идёт как положено.

— Вот это правильно, — одобрил сержант, и мы поняли друг друга окончательно.

Ставили ночью, и Синицын всё это время крутился при сапёрах — подносил, подсвечивал, запоминал. Я не гнал его. Синицын не спрашивал, как взрывать. Он запоминал, где лежит и куда своим не лезть. К утру проходы он знал не хуже сапёров.

Обрез я чистил в субботу, при вечернем свете, на дне своей ячейки.

Делать этого не требовалось — из него не стреляли уже несколько дней. Но оружие, которое носишь под шинелью, собирает на себя всю пыль кургана, а пыль кургана, как я уже говорил, лезла даже в кашу. Я переломил стволы, посмотрел каждый на просвет, ещё раз прошёлся тряпкой и откинул крышку подсумка.

Патрон был один.

Я знал, что он один, но всё равно потряс подсумок. Латунный кругляш перекатился по дну и стукнул в пряжку. Больше ничего не стукнуло.

Патрон был бартошевский. Заводской, с чистой латунью, без креста на донце. Дробь тройка.

То есть последний мой выстрел будет одновременно самым надёжным и самым слабым. Капсюль — фабричный, осечки не даст. А снаряд — утиная дробь, которая на трёх шагах бьёт как кулак, а на шести уже просто очень громко ругается. Хороший патрон, чтобы убить одного человека в упор, и никакой, чтобы сделать что-нибудь ещё.

— Один остался? — спросили сверху.

Надо мной стоял Митька, и по его лицу было видно, что стоит он не первую секунду.

— Один.

— Мужики! — Митька развернулся и объявил на всю линию, как объявляют пожар. — У Витька патрон последний!

Нас было тринадцать, и жили мы в одной канаве. Митька заорал — через минуту мой последний патрон обсуждали уже все. Совещались, как всегда, все и одновременно.

— А чего сразу не сказал? — упрекнул Кабаков. — Мы б чего-нибудь придумали.

— Чего ты придумаешь? Из шва достанешь?

— Из шва не достану, — с достоинством ответил Кабаков. — А спросить у людей можно. Люди — они разные. У кого чего только не лежит.

— У Полещука спроси, — немедленно предложил Митька. — У него всё есть.

Полещук развёл руками с искренним огорчением:

— Двенадцатого нет. Гранаты были, ножи были, провод есть. Патрон охотничий — где ж я тебе его возьму, тут охотников нет.

— Тут вся степь в охотниках, — не согласился Ерёмин. — Тут до войны, поди, каждый второй с ружьём ходил.

— Ходить ходил, а патроны его где?

— Дома лежат, — сказал Ерёмин, и совещание приуныло, потому что все дома в округе были известно где.

Бартош сидел на краю ячейки и в разговор не встревал. Потом спросил — не всех, меня:

— Который остался? Мой?

— Твой. Заводской.

Он кивнул. Помолчал.

— Это правильно, — сказал он. — Заводской на чёрный день и держат.

— Дробь тройка, — напомнил я. — В упор.

— А ты с ним издаля и не разговариваешь, — резонно ответил Бартош, и крыть было нечем.

Грачёв дождался, пока совещание рассосётся, и подсел со своей бумажкой.

— Вить. А если самим снарядить? Порох из винтовочного вынуть. Гильзы у тебя стреляные есть, капсюли…

— Капсюли — это как раз самое трудное, Юра. Капсюль охотничий и капсюль винтовочный — разные вещи, не перебьёшь. А главное — порох. Винтовочный порох в охотничьей гильзе горит не так. Ему давление нужно другое.

— И что будет?

— Или пшикнет и дробь выкатится из ствола. Или, — я похлопал по стволам, — разорвёт вот здесь, и я буду ловить своё ружьё по частям. Вместе с пальцами.

Грачёв посмотрел на обрез с новым уважением — простая с виду и громкая фиговина обрела новые грани.

— То есть нельзя.

— То есть можно один раз, с четвертью заряда, от полной безнадёги, и молясь. Как постоянное решение — нельзя. — Я закрыл подсумок. — Патроны надо не делать. Патроны надо найти. Двенадцатый калибр — самый ходовой в стране, их до войны жгли миллионами. Где-то они лежат. Вопрос — где именно лежат ближайшие.

Я сказал это в пространство, но пространство слушало. У края моей ячейки, чуть в стороне, сидел на корточках Синицын и с отсутствующим видом ковырял землю щепкой. По отсутствующему виду было понятно, что слышал он каждое слово и что где-то у него внутри уже щёлкают невидимые счёты: кому нужно, у кого лежит, кто на что поменяет.

Я не стал его торопить. Такие вещи дозревают сами — лишь бы не сгинул.

За водой в ту ночь я пошёл с третьей парой — сам, с Тюриным. Маршрут командир должен пройти сам. Завтра придётся менять — надо знать, что именно меняешь.