— Не нужно сердиться, мой господин. Кто прошёл через Чёрные Ворота,[1] тот больше не будет прежним, даже если ему повезёт, и он сумеет вернуться, как это случилось со мной.

— Что ты имеешь в виду?

— Я помню прежнюю жизнь, но больше не чувствую причастности к ней. Смерть очищает от всего.

Даджи заметно помрачнел.

— Даже от сердечных привязанностей?

Заметив призрачный зелёный отсвет в его глазах, Мирелла прикусила язык; она помнила, на что он способен, когда зол, тем не менее лгать не стала.

— Чувства остаются, но они не столь остры, как в прежней жизни.

«Так ты меня любишь или нет?» — очень хотелось спросить Даджи, но ему не позволяла гордость. Он отпустил руки девушки и встал у окна, глядя на суету внутри крепости. Отряд для вылазки был уже сформирован, и стражники у ворот налегли на рукояти лебёдок.

— Кажется, наш Маленький принц решил показать себя героем, — заметил он.

Мирелла встала рядом с ним. Действительно, Клермон пришпорил жеребца и первым вылетел на мост. Вслед за ним ринулось княжеское воинство, и тумбины дружно взревели, завидев противника.

— Как думаете, кто победит? — не удержалась она от вопроса.

Даджи повернул к ней голову.

— Тебе какое до этого дело? Хочешь остаться хозяйкой в княжеском поместье? Поэтому крутишься около Клермона? — спросил он, решив, что уже достаточно миндальничал с той, что больше его не любит. Знакомый не понаслышке с господином, начавшим своё шествие по Москве с Патриарших прудов, он придерживался мнения, что не только осетрина, но и любовь не бывает второй свежести.

От неприязненного тона демона-лиса Мирелле стало не по себе, но она решила идти до конца, невзирая на последствия.

— Вас это не касается, — ответила она ровным тоном и, помолчав, добавила: — Одно могу сказать, Клермон пришёл мне на помощь в такой момент, что я буду благодарна ему всю оставшуюся жизнь.

— Вряд ли он так долго проживёт, — язвительно проговорил Даджи, и она собралась с духом.

— Поскольку я решила жить как обычный человек, вряд ли мой век будет долог.

— Неужели? — усмехнулся Даджи. — Свежо предание, да верится с трудом… Мирелла, ты серьёзно? — он тряхнул девушку за плечи, причём с такой силой, что у неё клацнули зубы. — Ну-ка, посмотри мне в глаза! Чёрт возьми! Совсем мозги отшибло?.. Нет, ты лжёшь! Я не верю! Лучше сразу скажи, что тебе нужно и я, даю слово, не накажу тебя за дерзость.

— Мой господин, я ещё не сошла с ума, чтобы обманывать вас.

— Да? А я вот думаю, что ты не в своём уме, если говоришь такие вещи, — Даджи подозрительно сузил глаза.

— Ну-ка, прочитай что-нибудь из моих любимых стихотворений, — потребовал он в качестве удостоверения личности, и Мирелла, настраиваясь на нужный лад, прикрыла глаза.

В восточном предместье —

цветущий персик и слива,

К прекрасным деревьям

протоптано множество троп.

Но вот уже ветер

уносит пожухлые листья,

И время упадка

своё здесь начало берёт.

В цветении пышном

таится уже увяданье,

В роскошных палатах

терновник взрастёт и бурьян,

Скакун быстроногий

далёко отсюда умчался,

Туда, где остались

следы на горе Шоуян.

Когда было трудно

спастись от угрозы нависшей,

То мог ли я думать

о детях своих и жене?

Серебряный иней

на дикие травы ложится,

И сумерки года

закат предвещают и мне.[2]

Закончив декламировать стихи, она открыла глаза и пристально посмотрела на Даджи.

— Итак, каково ваше мнение, мой господин? Это я или та портовая дурёха, что когда-то пришлась вам по вкусу?

Стрела, влетевшая в окно и зависшая в миллиметре от правого глаза, заставила её окаменеть.

— Что ты молчишь? Скажи что-нибудь. Например, что ты вернёшься к прежним ведьмовским привычкам и, главное, больше не будешь мне противоречить, — донёсся до неё голос Даджи.

Мирелла понимала, что последует за её ответом, но не дрогнула.

— Простите, мой господин, но моё решение неизменно. Отныне я обычный человек, — сказала она, с трудом удерживаясь от того, чтобы закрыть глаза. Демон-лис, которому пришлись не по вкусу её слова, издал яростный рык, и она задохнулась от невыносимой боли.

Подавив демоническую часть, вырвавшуюся на волю, Даджи подхватил её на руки и прислушался. Сердце преображённой Миреллы продолжало биться и это его успокоило. Он знал, что мозг повреждён и сильно, но ведьмы отличались необычайной живучестью.

Памятуя о неприятном инциденте с Владычицей ночи, он вынул стрелу и с некоторой опаской взялся за лечение. К его успокоению, демонская жизненная сила подействовала как обычно, и он перенёс Миреллу в своё поместье. Давая ей прийти в себя, он оставил её под сонными чарами, а сам отправился к грушевому дереву — чтобы поразмыслить на досуге.

До заката он играл на дизи, но её печальная песня не принесла ему привычного успокоения. Он швырнул флейту оземь, и та, угодив на камень, раскололась на несколько частей.

«Да чтоб тебя!» — разозлился Даджи и под влиянием настроения ударил по своей демонической части. Лис этого не стерпел и с яростным рычанием набросился на того, кто был для него путами и постоянным раздражителем. Силы противоборствующих частей, из которых состояла личность демона-лиса, были примерно равны, но ранее они осторожничали и соблюдали паритет в отношениях, теперь же хрупкому перемирию пришёл конец. Исход поединка должен был решить, кто из них главный — Зверь или Человек.

***

Вылазка Клермона имела двойственный результат. Возглавляемый им отряд сражался храбро, но среди воинов было слишком много новичков, впервые оказавшихся на поле боя, что не могло не сказаться на потерях.

Тумбины, привычные к кровавой рубке, действовали со спокойной сосредоточенностью бывалых мясников. Именно у них Клермон, в свою бытность наёмником, позаимствовал удар, разваливающий противника напополам. Для молодых воинов, которые никогда такого не видели, это было настолько ужасно, что они либо замирали, опустив руки, либо бежали куда глаза глядят. К счастью, таких было немного, иначе потери в княжеском отряде были бы гораздо больше. Во многом новички держались — благодаря опытным воинам, грамотно рассредоточенным по всему отряду. «Старики» по возможности приходили на помощь перепуганным юнцам и при этом старались их подбодрить, мол, смотри, князь твой ровесник, а действует хладнокровно и уверенно, а ты чем хуже?

И всё же княжеский отряд редел слишком быстро. Не прошло и полчаса, как от пятисот человек осталась в лучшем случае половина. Если бы тумбины из-за каких-то своих принципов не отказывались от металлических доспехов, предпочитая им кожаные, то потери были бы гораздо больше.

Тем не менее Клермон не собирался поворачивать назад. Его целью был тучный мужчина в коричневом с зелёным одеянии, восседающий на мощном вороном коне. Это был Годар Калура, вождь тумбинов.[3] Среди кочевников «степные волки» считались самым свирепым и непобедимым племенем. Когда Клермону было двадцать, они вырезали отряд наёмников, известный под именем братства «Вольных птиц», и он был единственным из братства, кому удалось пережить эту резню. Оруженосец затащил его, истекающего кровью, в нору гигантской мокрицы[4]и закрыл своим телом. Когда Клермон пришёл в себя, он обнаружил, что спину оруженосца нашпиговали стрелами так густо, что она походила на спину ежа. Тем не менее в нору мокрицы никто из тумбинов не полез. У кочевников бытовало поверье, что кого коснётся Мать Ползунья, тот скоро умрёт, причём ужасной смертью.

Впрочем, Клермона вела не только месть. Годар Калура считался непобедимым воином, и он вознамерился доказать, что это не так, что по его задумке должно было вызвать замешательство у простых воинов, склонных верить в плохие приметы. Чтобы приступить к основному действу, ему во что бы то ни стало нужно было сбить воинственный настрой врага.