Выдохнул половину. Нажал.

Снег брызнул над тёмной точкой, на ладонь выше. Пулемётчик не заметил — над ухом у него грохотал собственный пулемёт. Я передёрнул затвор, взял на ладонь ниже и выдохнул снова.

Голова дёрнулась назад. Шапка слетела. Пулемёт оборвался посреди очереди.

— Две минуты, — сказал Митька.

Пулемёт молчал секунды три. Потом над ним поднялась вторая тёмная точка: второй номер полез к рукояти. Кабаков ждал ровно этого. Короткая очередь от пушки — и второй номер лёг поперёк пулемёта. Ствол задрался и уставился в небо.

Стрелки по краю продолжали. Теперь их было слышно по отдельности: хлопок, пауза на затвор, хлопок. С дороги вразнобой застучали винтовки — там вдоль обочины лёг второй взвод. Далеко и неприцельно, но у немцев появилось, на что оглядываться. На дороге кто-то закричал — коротко, на одной ноте — и замолчал.

— Три минуты.

В магазине у меня оставалось три патрона. Считать патроны к винтовке было непривычно, как вести чужую машину: всё на месте, но педали не там.

— Четыре.

Слева, за Грачёвым, Синицын выстрелил, передёрнул, выстрелил снова и сообщил сам себе:

— Мимо. И это мимо.

— Пять.

Из балки, левее пулемёта, ударил ППШ — длинная очередь, за ней короткая. Грохнула граната. Кто-то закричал по-немецки, высоко, срываясь. И поверх всего, во всю грудь, так, что наверняка было слышно на дороге:

— Хенде хох! Хенде хох, кому сказано!

Огонь по краю сбился. Две белые фигуры приподнялись над бруствером и повернулись назад, к балке, на новый звук.

— Встать! Вперёд!

Мы поднялись.

Бег по целине — это не бег. Это ходьба с претензией. Наст держал через шаг, на втором нога уходила по колено, и полтораста шагов, которые на асфальте пробегаешь за полминуты, растянулись в отдельную жизнь. Кабаков от пушки дал последнюю очередь поверх наших голов и замолчал: дальше мы бежали ему в прицел. Ерёмин хрипел. У Митьки за спиной хлюпал термос. Грачёв бежал, придерживая очки.

Одна белая фигура обернулась на нас и вскинула винтовку. Ерёмин и Грачёв выстрелили разом, с ходу. Фигура села в снег и повалилась набок.

— Моя, — выдохнул Ерёмин.

— А проверить-то не выйдет, — ответил Синицын на бегу.

Вторая фигура отшвырнула винтовку и подняла руки. Третья, правее, тоже. Четвёртая бросилась вдоль края вправо, в степь, проваливаясь и падая. Я вскинул трёхлинейку. Немец нырнул в какую-то складку, и его не стало — так же, как пять минут назад не стало Дурова.

Мы вышли к краю.

Край оказался старой немецкой траншеей — мелкой, оплывшей, заметённой вровень с полем. В пулемётном гнезде лежали двое. Первый, мой, лежал на спине. Пуля вошла ему под левый глаз. Затылка не было, и всё, что было затылком, лежало на снегу за бруствером. Ушанка валялась рядом звёздочкой вверх. Спарывать звёздочку он не стал.

Второй лежал на пулемёте ничком, обхватив его обеими руками.

Внизу была балка — глубокая, метров шестьдесят от края до края. В ближний склон по всей длине были врезаны двери. Дощатые, из снарядных ящиков, с немецкими номерами, с обрывками брезента вместо козырьков. Я насчитал двенадцать. Балочный городок, общежитие на батальон.

Двери нашлись, когда стали не нужны.

На дне стоял Бартош с ППШ у бедра. Перед ним у склона стояли двое немцев с поднятыми руками, и Круглов обыскивал их по очереди. Недоля держал в кулаке гранату с неразогнутыми усиками и дышал так, будто всё ещё кричал. Дуров стоял над третьим немцем. Тот лежал лицом в снег, с автоматом под животом.

Дуров поднял голову, увидел меня на краю и показал рукой вправо, в степь.

— Ушёл.

— Возьми Круглова.

— Сам.

Он полез по склону наверх, легко, как по лестнице, вышел на край и пошёл по свежему следу, не торопясь.

Карасёв добежал до нас через пару минут, с пистолетом в руке. Посмотрел на гнездо, на двери, на пленных.

— Ну?

— Было девять, товарищ лейтенант. Четверо наповал, четверо в плену. Одного Дуров догоняет. У нас потери — термос.

Митька повернулся спиной и показал. Карасёв посмотрел на две дырки, из которых уже не текло, и убрал пистолет.

— На дороге одного в ногу, подносчика из второго взвода. — Он потёр лицо ладонью. — Их по этим балкам ещё сотни сидят. Армия сдалась, а эти, видать, газет не читают.

Грачёв спустился к пленным. Главным у них был унтер — высокий, худой, с обмороженным носом, в немецкой шинели, подпоясанной телефонным проводом, и в наших валенках. Он отвечал Грачёву коротко и по делу, стоя почти смирно. Я разбирал через слово.

— Шли к своим, — перевёл Грачёв. — С конца января. Днём сидели по балкам, ночью переходы. Здесь третьи сутки, отлёживались. Спрашивает…

Унтер спросил сам, глядя не на Грачёва, а на меня: уже понял, кто тут решает.

— Ви вайт ист эс бис цур фронт?

Грачёв посмотрел на меня.

Где сейчас немецкий фронт, я знал примерно, как знает любой, кто слушает сводки, и немного точнее. Километров триста с лишним. Пешком, по снегу, с кониной в мешке.

— Скажи — далеко.

— Вайт, — сказал Грачёв.

Унтер кивнул, как будто сверил с собственным расчётом и расчёт сошёлся.

Синицын уже сидел на корточках у немецких мешков, раскрыв «Учотъ» на колене, и принимал имущество. Принимал вслух — иначе он не умел:

— Пулемёт немецкий — один, лента неполная. Винтовок немецких — пять. ППШ наш — один, диск пустой. Маскхалатов наших — пять, из них в крови три. — Он подумал и уточнил: — В старой. Валенок наших — шесть пар, седьмая на беглом. Шапок наших — две, одна со звездой. Карта — одна, с линией. Компас — один. Спиртовка немецкая с сухим спиртом — одна. Конины мороженой — полмешка. Соли — кисет. Кисет тоже наш. Листовок «Пропуск» — одиннадцать.

— Сколько? — переспросил Кабаков. Он подошёл от пушки, волоча пулемёт, и сел на бруствер.

Савин-второй сел рядом на коробки.

— Одиннадцать. Не использованы.

— На всех хватало, — сказал Кабаков. — И две про запас.

Карту Грачёв развернул на колене. Немецкий лист, затёртый на сгибах. Карандашная линия шла от котла на запад, держалась балок, обходила сёла, переходила Дон и уходила за край листа.

— Дальше у него карты нет.

— Дальше собирались по компасу.

Шли они грамотно. Дневки в балках, переходы ночью, охранение, пулемёт на выгодном краю, огонь по цепи на полутора сотнях шагов в чистом поле — всё по учебнику, только по немецкому. Сгубила их лошадь. Мясо резали у дороги, а от дороги след вёл прямо к ним.

Дуров вернулся через четверть часа. Немец шёл перед ним без винтовки, без шапки и в одном валенке: второй потерял, когда нырял в складку.

— Снег, — доложил Дуров.

Доклад был исчерпывающий.

Пленные сами выстроились Круглову за спину, в затылок друг другу. Ерёмин тем временем выстрогал ножом две чурочки, забил их в Митькин термос — во вход и в выход — и постучал по баку костяшками, как по печи.

— Горячее удержит, — сказал он. — Холодное — как повезёт.

Кабаков сидел на бруствере и смотрел на степь — всю, от балки до горизонта.

— Тут, Витёк, углов не завезли, — сказал он.

Я расстегнул шинель, вынул обрез и проверил. Два в стволах. Убрал обратно и застегнулся. Ему сегодня было нечего делать.

Ерёмин разобрал буржуйку через час после отправления.

Он сидел перед ней на корточках, как перед больным, открывал и закрывал дверцу и слушал.

— Это не печь, — объявил он наконец. — Это недоразумение с трубой.

Буржуйка стояла посреди теплушки на листе жести: железная бочка на ножках, труба столбом вверх, в дыру в крыше. Грела она на длину вытянутой руки. Дальше начиналась теплушка, на стенке которой было выведено краской «40 человек, 8 лошадей», а ехали двадцать три человека, два пулемёта и ящик Бартоша.

— Жар у ней прямо в небо уходит, — сказал Ерёмин. — Трубе колено надо. Чтоб поплутал.

На первой же стоянке он пропал и вернулся с полутора метрами ржавой трубы и чужим коленом. Где взял, Синицын спрашивать не стал, а Ерёмин не стал рассказывать. Через полчаса труба шла от печки вбок, вдоль стены, и только в конце уходила вверх. Железо у стены раскалилось, и возле стены стало можно жить.