— Свои, — сказал я.

Он узнал голос и опустил ствол.

— Товарищ ефрейтор…

— Что в доме?

— Из третьей линии пришли. Через пустой дом и двор. Человек десять, может больше. Двое с автоматами. Наш подъезд заняли, на лестнице сидят. Товарищ Бартош в подвале. Митька наверху. Остальные где — не видел. Меня Кабаков за помощью послал.

— Дошёл?

— До первой линии не дошёл. Ракета.

Над заводом хлопнул выстрел. Новая ракета пошла вверх, раскрылась и повисла над пустырём.

Длинношинельный не остался на светлом гребне — сразу скатился в старую воронку. Урок он запомнил.

Я лёг рядом и выглянул поверх края.

Дом стоял торцом к нам. На втором этаже из крайнего окна коротко ударила винтовка. Снизу ответил автомат; кирпичная пыль побежала по фасаду к окну. У сарая темнела каска. Второй немец сидел за разбитым крыльцом и держал двор.

Между воронкой и стеной было шагов тридцать. Голая земля, две грядки кирпича и мёртвая яблоня.

— Дуров, сарай. По моему выстрелу. Тюрин — ящик до стены. Синицын, с ним. Длинный — за мной. В дверях не стой.

Длинношинельный кивнул слишком часто.

Ракета поплыла к заводу. Тень от яблони дотянулась до крыльца. Немец у сарая высунулся, проверяя окно второго этажа.

Я пошёл.

До первой грядки кирпича добежал пригнувшись, упал, прополз вдоль неё. Длинношинельный лёг сзади, не навалившись мне на ноги. Уже польза.

Немец за крыльцом услышал кирпич. Повернулся. До него было шесть шагов.

Я выстрелил из левого ствола.

Дуровская винтовка хлопнула почти вместе. У сарая каска исчезла. Немца у крыльца бросило на ступени; автомат остался висеть на шее и дал короткую очередь в землю.

— Пошли!

Собственного голоса я не услышал. В ушах стояла вата. Я пересёк остаток двора, прижался к стене справа от двери. Длинношинельный добежал и встал слева — не в проёме.

Из подвального окошка высунулся ствол.

Я увидел его раньше, чем услышал выстрел. Пули прошили дверную коробку. Одна дёрнула полу шинели у колена.

Правый ствол ударил в окошко с трёх шагов. Доска разлетелась внутрь. Ствол пропал.

Обрез стал пустым.

Из подъезда бежали. Я видел по дрожи двери, а не слышал. Переломил ружьё. Левая гильза вышла, правая застряла. Ноготь сорвался с закраины.

Тюрин оказался у стены раньше немца. Поставил ящик за кирпичный выступ, шагнул к двери и встретил выскочившего прикладом. Удар пришёлся в плечо, развернул немца поперёк проёма. Дуров выстрелил из воронки. Немец упал внутрь.

Синицын уже сидел над ящиком. Крышка держалась на двух гвоздях. Он сунул под неё штык, нажал всем телом. Дерево треснуло.

— Два!

Он бросил патроны. Один я поймал, второй ударился о рукав и упал. Длинношинельный поднял его и вложил мне в ладонь.

Я вытянул застрявшую гильзу, зарядил оба ствола. Звон начал распадаться на отдельные звуки. Из дома стреляли. Сверху кричал Митька — слов не разобрать, но голос его.

Дуров перебежал от воронки, пока Тюрин держал дверь.

Тюрин поднял ящик. Я первым влез в подвал через разбитое окно. Под окошком лежал немец, которого я снял вторым стволом. Следом передали ящик, вошли Синицын и Дуров. Тюрин протиснулся последним, содрав с плеча ещё один клок шинели. Длинношинельный остался у окна прикрывать двор.

В темноте кто-то навёл на меня винтовку.

— Бартош.

Ствол опустился.

— Долго.

— За патронами ходили.

— Вижу.

Кроме Бартоша в подвале были очкастый связист и один из двух ничем не примечательных новичков. Новичок держал рукав у плеча; сквозь пальцы текло, но рукой он шевелил.

— Остальные?

Бартош показал вверх тремя пальцами, потом через стену — четырьмя.

— Митька с Грачёвым и одним новым наверху. Ерёмин, Кабаков и двое новых в соседней половине. Немцы на лестнице и в двух квартирах. Сколько — не знаю.

Очкастый развернул грачёвский лист прямо на ящике с патронами и ткнул в лестничную клетку.

— Вот тут автомат. Второй был в комнате над нами. Между подъездами они ещё не прошли: товарищ Ерёмин стену держит.

— Стену как держит?

— Не пускает.

Над головой простучала очередь. С потолка посыпалась известь. Потом по ступеням покатилось что-то деревянное.

— За угол!

Мы ушли за кирпичную перемычку. Колотушка ударилась о нижнюю ступень, отскочила к стене и рванула. Свет в подвальном окне погас. Осколки вошли в топчан и впились в крышку ящика, на котором минуту назад лежала схема.

Очкастый ощупал лист.

— Цел.

— Себя щупай.

Он послушался. Тоже цел.

На лестницу после гранаты спустился немец. Осторожно: сперва сапог, потом колено, ствол автомата. Я лежал за поворотом, видел его через щель между ящиком и стеной.

Подпустил до последней ступени.

Левый ствол.

В подвале вспышка стала белой стеной. Немец сел на ступень и повалился набок. Я сразу ушёл вправо, к петлям. Очередь сверху прошила место, где только что была голова.

Правый ствол оставался заряжен.

Подниматься по лестнице было нельзя. Наверху нас ждали и видели снизу вверх целиком. Я провёл ладонью по стене возле печного стояка. Кирпич, потом доски. Та самая заделанная дыра рядом с крестом.

— Тюрин. Лопата.

Он вытащил из-под скатки малую лопатку Гаврилова и загнал край под доску. Гвоздь взвизгнул. Наверху перестали стрелять.

За досками шоркнул сапог.

— Назад!

Мы отвалились от стены. Автомат прошил доски из соседней комнаты. Щепа ударила Тюрину в лицо. Он моргнул, дождался конца очереди и снова вставил лопатку — ниже.

На этот раз доска вышла вместе с двумя гвоздями. За ней открылся чёрный канал стояка. С другой стороны по кирпичу дважды стукнули.

Тюрин ответил рукоятью: два коротких, один длинный.

— Ерёмин? — позвал я вполголоса.

— А кто ж ещё, — пришло из стены.

— Где немцы?

— Двое в кухне. Один в коридоре. На лестнице не мои.

— Вскрывай к нам. Коридор держи. Кабаков с тобой.

— Понял.

Кирпич с той стороны заскрёб по кирпичу. Ерёмин разбирал свою стенку тихо, руками. Тюрин снял вторую доску и расширил проём лопаткой. Штукатурка сыпалась ему за ворот, он не отвлекался.

Я перезарядил левый ствол. Синицын подал патрон без команды. В ящике осталось сорок пять — он успел пересчитать.

— Дуров, лестница. Бартош — подвал. Длинного сюда.

Очкастый пополз к окну. Через минуту длинношинельный ввалился внутрь ногами вперёд. Поставил винтовку, отполз от проёма и только потом поднялся.

— Со мной, — сказал я. — Делаешь ровно что делал во второй раз.

— Понял.

Тюрин вынул последний кирпич. Проём получился шириной в плечи и высотой чуть ниже пояса. За ним была кухня соседней квартиры: перевёрнутый стол, печь, полоска света из коридора.

Я вошёл первым и сразу шагнул в сторону. Немец стоял у двери спиной, стрелял через коридор в ерёминскую комнату. На звук за спиной он начал разворачиваться.

Левый ствол.

Выстрел сложил его на пороге. Я ушёл за печь. Второй немец вынырнул из-за стола и ударил из карабина почти в упор. Пуля сбила край кирпича возле щеки.

Правый ствол.

Его отбросило на стол. Стол опрокинулся окончательно.

Обрез снова пустой.

В коридоре появился третий — тот, про которого говорил Ерёмин. Я успел только переломить ружьё.

Тюрин просунулся в проём и выстрелил из винтовки у меня над плечом. В тесной кухне грохотнуло не слабее обреза. Немец дёрнулся назад, зажал живот и сел у стены.

Из соседней комнаты вышел Ерёмин с ломом. За ним Кабаков, усатый и ещё один новичок. Кабаков увидел сидящего, перехватил винтовку.

— Живой?

Немец потянулся к ремню.

Кабаков ударил штыком. Один раз.

— Был, — ответил Ерёмин.

Сверху снова дал автомат. Стрелял вниз по лестничному маршу, отрезая Митьку с Грачёвым. Пули ударили в площадку и срикошетили в коридор. Усатый втянул напарника обратно в комнату до того, как я приказал.

Я вставил два патрона. Синицын, оставшийся у пролома, поднял пять пальцев: столько патронов мы уже вынули из нового ящика.