За занавеской, у коптилки, сидели четверо новичков, и длинношинельный читал им лист вслух, водя пальцем. Очкастый связист поправлял его с ходу, не заглядывая, — этот, похоже, знал уже наизусть. Усатый слушал, прикрыв глаза, и кивал в такт, как под знакомую песню.

Меня они не заметили. Я постоял за занавеской и ушёл, не заходя.

За патронами пошли в ночь на двадцать шестое.

Патронов оставалось семнадцать — два в стволах, пятнадцать в ящике; за пять суток на «Баррикадах» ушло три. Синицын третий день напоминал мне про пакгаузы при каждой проверке ящика.

— Дед же сказал: заглядывай. Три ящика.

— Помню.

— Может, его там уже и нет, деда. А ящики есть.

— Синицын.

— Я к тому, что имущество без учёта пропадает, — сказал Синицын с достоинством.

Пошли вчетвером: я, Тюрин, Синицын и Дуров. Вышли в десятом часу, спустились нашим оврагом к воде и повернули на юг, под кручей.

Ночь была работная. Наверху, над обрывом, горел посёлок и то, что за посёлком; отсветы доставали до середины реки, по рыжей воде шла мелкая волна. У мостков грузились лодки, стоял мат вполголоса, скрипели уключины. Дальше, за мостками, берег пустел: старая тропа вдоль пароходства простреливалась теперь с севера, с той высотки за оврагом, которая в сентябре была наша.

Пулемёт оттуда работал по расписанию, которое Дуров вычислил за десять минут лёжки: очередь вдоль воды, отдых, очередь по мосткам, длинный отдых. В длинный мы и бегали — по одному, от пакгауза к пакгаузу, через горелое зерно, которое до сих пор пахло. Тюрин перебегал последним и один раз не успел: лёг за каменную коробку, и очередь прошла по камню выше его спины, выбив искры. Он полежал, дослушал её до конца и добежал.

Третий пакгауз, который с рампой, стоял как стоял. От общей тропы к торцу вела та же узкая — но теперь втоптанная, глубокая: ходили много.

У двери я встал к петлям и постучал.

Внутри стукнуло железо о дерево.

— Кого нелёгкая?

— Свои, отец. Обухов, с высоты. Расписку осенью писал.

Пауза. Засов пошёл не сразу.

— От косяка отойди, — сказала дверь. — Порядок один для всех.

Копылов стоял на пороге с берданкой и смотрел на нас поверх неё. Он усох ещё — шинель без хлястика висела, как на гвозде, — но берданка не дрожала.

— Четверо, — сосчитал он. — В прошлый раз тоже четверо было. А одного нет, который улыбался.

Я не сразу понял. Потом понял: Синицын стоял позади меня и не улыбался.

— Он тут, отец. Просто вырос.

Копылов опустил берданку и посторонился.

В каптёрке было как было: топчан, буржуйка, плакат про бдительность. Только амбарная книга разбухла вдвое, и на столе рядом с ней лежала вторая, начатая. Дед сел к столу, надел очки на верёвочке.

— Ну?

— Патроны, отец. Двенадцатый. Помнишь, говорил — три ящика?

— Помню, что говорил. — Он открыл книгу на закладке. — Два.

— Было три.

— Было три. — Копылов повёл пальцем по странице и развернул книгу ко мне. — Читай.

Круглым старательным почерком там стояло: «19 окт. Приходили трое, с оружием, без бумаги. Требовали боезапас. В выдаче отказано за отсутствием основания. Ящик № 2 взят самовольно, о чём составлен акт». И ниже, отдельной строкой: «Акт предъявить некому».

— Кто?

— А кто их знает. Наши. — Дед снял очки. — Молодые, злые, с того берега только. Я им про расписку, они мне про войну. Один меня подвинул. — Он сказал «подвинул» так, что стало ясно: это было главное событие, не ящик. — Ящик взяли, книгу — вон, смеялись над книгой.

Синицын за моей спиной шумно втянул воздух.

— Второй раз придут — стрельну, — буднично сообщил Копылов. — Через доску. Я предупреждал, у меня записано, что предупреждал.

— Отец. Отдай мне оба.

Дед посмотрел на меня поверх очков.

— Оба не дам. Один. Второй — комиссии.

— Комиссия не придёт, отец. А те, злые, придут.

— Придёт, — сказал Копылов с такой верой, что спорить стало неприлично. — Не такая, так другая. Кто-то же должен потом всё это принять.

Он сказал «потом» — и на секунду в каптёрке стало слышно, как наверху горит город.

Расписку писали по всей форме, его же карандашом, и дед пересчитал патроны дважды вслух: сорок восемь, две обёртки надорваны, о чём сделана отметка. Синицын следил за пересчётом, шевеля губами, и в конце сказал негромко:

— Всё сходится, — таким тоном, будто выдал деду награду.

Копылов покосился на него.

— Учёт, что ли, понимаешь?

— Веду, — сказал Синицын и достал из-за пазухи тетрадку. — «Учотъ».

Дед взял, полистал, посмотрел на твёрдый знак, потом на Синицына.

— Почерков два.

— Два, — сказал Синицын. И больше ничего не сказал, и дед не спросил.

Он отдал тетрадку, налил нам кипятку с какой-то травой и, пока мы грелись, рассказал новости своего берега: баржу разбило у Скудрина двора, мостки переносили дважды, а в центре, говорят, есть дом — стоит на площади, простреливается со всех сторон, и в нём наши сидят второй месяц, и немец его взять не может никак.

— Раньше говорили — генерал там, — вставил Синицын. — В подвале. Связь держит.

— Бери выше, — сказал Копылов. — Какой генерал. Там, сказывают, гарнизон особый, отборные все, и под домом ход прорыт до самой Волги, и по ходу им хлеб возят и патроны, а обратно раненых. Мельница рядом — так с мельницы их пулемёт всю площадь стрижёт. Месяц стоят. — Он подумал. — Врут, поди, про ход. А про месяц не врут.

Синицын посмотрел на меня. Я пил кипяток.

— Стоит дом, — сказал я. — Чего ж ему не стоять, если в нём порядок.

Копылов кивнул с глубоким удовлетворением, как будто я подтвердил лично проверенное.

Назад вышли во втором часу. Тюрин взял зелёный ящик за обе ручки и нёс перед собой. Дуров шёл первым, я за ним, Синицын замыкал. Копылов дождался, пока мы сойдём с рампы, и задвинул засов.

У мостков пулемёт продолжал своё: очередь вдоль воды, короткая пауза, очередь по лодкам, длинная пауза. Дуров лёг за кучей слежавшегося зерна, выслушал полный круг и поднял два пальца.

Тюрин поставил ящик. Дерево вошло в золу без стука.

Очередь прошла по воде. Пули ударили у дальних свай; кто-то у лодок выругался и пригнулся уже после.

Дуров сжал кулак.

Пауза.

Он разжал ладонь.

Пошли по одному. Дуров пересёк первый открытый кусок и лёг за каменной тумбой. Я — следом. Синицын добежал третьим. Тюрин поднял ящик и двинулся последним, не бегом: с таким грузом рывок только заставляет греметь и падать.

Пулемёт начал раньше, чем мы ждали.

Тюрин сделал ещё два шага и опустился на колено. Очередь высекла искры из рампы над ним, прошла вправо и захлебнулась. Я уже полз обратно, когда он встал и донёс ящик до тумбы.

— Цел?

— Цел.

— Ящик?

Тюрин ощупал крышку.

— Тоже.

Синицын выдохнул первым.

Последний простреливаемый створ прошли в длинную паузу. На середине над посёлком повисла ракета. Свет лёг на берег, на лодки, на нас. Мы скатились в ближайшую глубокую воронку вместе с ящиком, подальше от рыхлого края.

Ракета качнулась к Волге. Пулемёт дал положенную очередь по мосткам. Мы переждали ещё одну — вдруг расписание изменилось — и ушли под кручу.

До нашего оврага оставалось меньше полукилометра, когда впереди ударили две короткие очереди. Не с завода. Ближе.

Я остановился.

Ещё одна. Потом граната — глухо, внутри кирпича. Через несколько секунд вторая.

Дуров повернул голову к обрыву.

— Наш дом.

Мы полезли наверх.

Тропа в овраге была разбита сапогами. Навстречу никто не шёл. На половине подъёма ящик снова поставили, и дальше Дуров двигался один. Исчез за изгибом, вернулся почти сразу.

— В доме немцы. Во дворе двое. Один у сарая, второй у нашего подъезда.

— Наши?

— Стреляют сверху и из подвала.

Значит, дом ещё не взяли.

У верхнего края оврага в нас едва не выстрелил длинношинельный. Он лежал за осыпавшейся стенкой, винтовка смотрела вниз, а сам дрожал так, что штык чертил по кирпичу.