Вернулись через двадцать минут. Пашка полз первым и толкал перед собой каску, полную колотушек — семь штук, ручками вверх, как букет. Дуров волок два подсумка и ранец, из ранца торчал хлеб.

— Одиннадцать, — сказал Пашка, выгружая. — Четыре не достал. Далеко лежат.

— И не надо. Раздать. Хлеб — Бартошу, разделит.

Колотушки разошлись по ямам. Синицын покрутил свою, разобрался с фарфоровым шариком на шнуре и убрал за пазуху с видом человека, принявшего имущество на баланс.

В третьем часу немцы пришли всерьёз.

Сначала в северные ворота влетели, крутясь, три дымовые шашки — и ветер, тянувший через битые стёкла с севера, повёл дым ровно вдоль улиц, к нам, белой стеной в рост. Следом — свистки, много, с трёх сторон сразу, и по всей ширине цеха, за дымом, пошли сапоги. Не пары — цепь.

— По низу! — заорал я, потому что дым висел от колена и выше, а под ним, в просвете, шли ноги — десятки ног, по всем шести улицам. — Под станки! По ногам!

И началась работа, какой у меня ещё не было.

Стрелять в дым в рост было без толку — я бил под него, вдоль пола, по ногам, и ноги падали в мой просвет, и упавший становился виден весь, и второй раз я не тратил: упавшего добирали Митька или сосед справа. Обрез грел ладонь. Бартош совал снизу по два, я не глядя брал. Из канала правый фланг работал залпами — Кабаков ревел, Синицын между выстрелами вёл счёт вслух, только считал он теперь не наши гранаты, а немецкие силуэты, и счёт был длинный.

Они докатились до четвёртого ряда — ближе, чем утром, — и оттуда полетели колотушки. Кидали не глядя, из дыма, навесом, по ямам. Одна разорвалась на козырьке Ерёмина — столешница подскочила, из-под неё пополам с пылью вылетел мат: живые. Вторая ударилась о край моего козырька, крутанулась на бетоне у самой щели — Митька, не переставая материться, ткнул её прикладом, как кочергой, и она свалилась в пустую соседнюю яму и рванула там, в бетонном стакане, никого не задев.

— Спасибо яме! — крикнул Митька.

— Роющему спасибо, — сказал я, но он уже не слышал.

Сверху застучало: двое влезли на крановые пути — по торцевой лестнице, в дыму, пока мы работали по низу, — и пошли по балке над левым пролётом, и с балки им были видны наши ямы сверху, все, как открытые ящики стола. Пули пошли отвесно: одна, вторая, в бетон у моего сапога, крошка в лицо. Козырёк от отвесного не спасал — щели смотрели вбок.

— Балки! Дуров, балки!

Дуров развернулся в своей яме на спину — я это видел краем, через два козырька, — упёрся затылком в бетон и стрелял вверх, лёжа, как в небо по уткам. Первый немец сломался на балке пополам и упал в проход, гремя. Второй побежал по балке назад, к лестнице, — по узкому железу, в дыму, над пустотой — и вторая пуля Дурова догнала его на середине. Он не упал: рухнул на балку, зацепился ремнём снаряжения за крюк кран-балки и повис над цехом, покачиваясь.

Он висел там до самого вечера. К этому нельзя было привыкнуть.

Цепь легла между четвёртым и пятым рядом и дальше не пошла. Дым съедало сквозняком, и в разрывах его стала видна работа: улицы были замощены трупами. Я досчитал до тридцати одного, сбился на перекрёстке второй улицы, где легла их пулемётная пара, и бросил.

Отползали они долго, зло, огрызаясь, волоча своих за воротники, и мы дали им уйти: патроны стали дороже немцев ещё в середине дыма. Бартош, не дожидаясь вопроса, показал мне ящик — картечь в нём больше не лежала слоем. Она лежала россыпью, по дну.

— Двадцать, — сказал он.

Бартош считал только то, что кончалось.

Потом снаружи ударило по восточной стене — не весло, полегче: колотушка, связка. Проверяли наш выход. Тюрин, не дожидаясь команды, перетёк каналом на правый фланг с ломом и сел под сентябрьским проломом, у штабеля литья, и следующая связка, залетевшая в пролом, легла у его сапог с дымящейся ручкой — он взял её и выкинул обратно, коротко, как выбрасывают из дома дохлую крысу. Снаружи ахнуло, разозленные немцы матерились на своем языке.

Больше в пролом не кидали. Постреляли по жести — жесть отдребезжала своё — и стихли.

— Садится солнышко, — сказал Митька. — До темноты дотянем, Витёк?

— Дотянем.

— А чего они там затихли?

— Начальству жалуются, — сказал я.

И почти угадал.

К пятому часу они поняли, что пехотой нас из пола не выковырять, и в северные ворота, снаружи, встал танк. В цех он не пошёл — постоял в проёме, повёл стволом и начал класть болванки вдоль улиц, по низу, по станкам. Станки принимали удар, как быки: звон, лязг, третий в ряду сдвинулся на метр и осел. Ямы болванка взять не могла — настильная, она шла над нами, — но каждый удар отдавался в бетоне, в зубах, в козырьке.

Потом он сменил болванки на осколочные, и стало хуже: осколочный, лопаясь о станину, брызгал во все стороны сразу, и брезент на станках в северной трети занялся. Огонь пошёл по промасленному — лениво, чадно, и дым потянуло вдоль цеха на нас, уже не белый, а чёрный.

За танком, в воротах, копилась пехота — ждала, когда он сделает нам плохо.

— Тюрин, Дуров — канал, южный конец, — сказал я в паузу между выстрелами. — Ерёмин, Грачёв — за ними. Уходим из ям по каналу, по одному. Митька — считай его.

— Восемь… девять… — Митька слушал танк, как тесто. — Он через десять кладёт. Пошли на счёт «три».

Уходили под счёт: выстрел — и один катится из ямы в канал, ползёт. Выстрел — следующий. Танк добросовестно разбивал пустой цех. Когда пехота пошла от ворот — перебежками, вдоль рядов, сквозь свой же чад, уже по-хозяйски, — мы были в южном конце канала, у самого торца.

— Синицын. Обе.

Две последние колотушки укатились под станки навстречу передним — сдвоенный удар, и по-хозяйски идти перестали, легли. Я выставил в щель ствол и дуплетом снял двоих, вставших перебежать, — одного чисто, второго добрал Митька. Танк заворочался, нащупывая нас стволом через полцеха.

Пора было выходить совсем — на улице уже сумерки.

Южные ворота простреливались от северных навылет, всей улицей. Выходили через пролом в восточной стене — старый, сентябрьский, за штабелем литья: Дуров нашёл его ещё утром по натоптанному. За проломом был двор, за двором узкоколейка, за ней штабеля и спуск к берегу.

Двор бы ничего, но створ между цехом и угольным сараем немец держал пулемётом — издали, с северо-запада, наугад, по расписанию: очередь по створу, отдых, очередь. Он не видел нас. Он просто знал, что тут ходят.

— По одному, — сказал я. — В его отдых. Митька считает.

Митька сел у пролома, привалясь спиной, и стал дирижировать: очередь простучала, он держал ладонь, держал, — «Пошёл!» — и один бежал двадцать шагов до штабеля за узкоколейкой. Очередь. Пауза. «Пошёл!»

Прошли Ерёмин, Грачёв. Кабаков — тяжело, но в свою паузу. Синицын. Бартош с ящиком — этот не побежал, а пошёл, быстро и ровно, как по брёвнам. Дуров. Тюрин.

— Пашка. Пошёл!

Он побежал правильно — низко, наискось, лопата прижата к груди, чтоб не болталась. Очередь была не по расписанию. Пулемётчик там, за километр, зачем-то передумал — не дождался своей паузы, дал длинную по створу, слепую, в белый свет.

Пашка добежал. Долетел за штабель, лёг, как учили, — и не встал.

Я перебежал не в паузу — просто перебежал. Пуля в Пашку попала одна, под лопатку, на бегу; рикошет от рельса или прямая — не понять, и незачем. Он лежал щекой на прижатой лопате, как будто засыпал на посту и сейчас вскочит.

Мелкий совсем.

Дальше немец бил по створу по расписанию, аккуратно, и мы лежали за штабелем всей толпой, при ящике, и ждали сумерек, потому что нести Пашкино тело под очередями я не дал.

Несли в темноте, сменяясь. Он был лёгкий.

Хоронили у узкоколейки, за штабелями, где земля была ещё землёй. Старая воронка, оплывшая, с травой — по всем его правилам. Тюрин отрыл её в могилу один, никого не подпустив, гавриловской лопатой — той самой, Пашкиной теперь уже навсегда, — и вышла она, я увидел и промолчал, вдвое просторнее, чем надо одному.