Ответить он не успел, его опередил Даджи.

— Тёмные области. Они вносят хаос в порядок, свойственный континуумам. Тёмные области, как раковая опухоль, они постепенно его пожирают. Отсюда изменения в фундаментальных законах.

Видя, что привлёк к себе внимание собеседников, он усмехнулся.

— Не нужно смотреть на меня как на Валаамову ослицу. Да, да! Я ничего не смыслю в учёных эмпиреях, но не забывайте, кто перепрошил мои мозги.

Кат посмотрел на помрачневшего Романова. Оба понимали, что в их дискуссии поставлена жирная точка, причём самим Аденом Роу.

— Ну что, Петрович, возвращаемся к любимому русскому вопросу?

— В смысле, что делать?

— А у вас есть выбор? — саркастически заметил Даджи и исчез.

«Вот говнюк! Столько вопросов возникло, а он как нарочно взял и смылся», — с досадой подумал Кат.

— Давай, что ли, ещё выпьем? — предложил приунывший Романов.

Кат согласно кивнул.

— Может, вина, как культурные люди? Так сказать, растянем удовольствие.

— Да не проблема.

Оба были трезвы как стекло. Прежде выпитый алкоголь испарился без следа, принудительно выгнанный из организма, так что во время обсуждения ничто не туманило им головы. Для расширения сознания у них были другие методы, разные по исполнению, но одинаково эффективные. Сейчас же обоим хотелось просто напиться и ни о чём больше не думать.

— У тебя пятно на кителе, — заметил Кат.

Романов кивнул и, взяв салфетку, смахнул остатки ядерно-красного соуса; пятно на мундире исчезло само.

— Белый цвет слишком маркий, да ещё золотое шитьё. Не напрягает каждый день ходить при параде? Впрочем, дай угадаю. Капитан — это икона корабля. Строгость и мундир с иголочки: для тебя удобная привычка, для экипажа напоминание, кто здесь хозяин.

«Тоже мне, открытие! Анализ совершенно простецкий. И всё же Ворон — умный мужик», — подойдя к бару, Романов извлёк из него пузатую чёрную бутылку с затейливой оранжевой пробкой в форме дракона.

— Может, пойдёшь ко мне аналитиком? Получишь должность начальника отдела.

— Спасибо, но нет, — отказался Кат и с явным удовольствием выпил предложенный ликёр, тягучий и чёрный как дёготь.

— Почему? Обещаю, будет не скучно.

— О том и речь. За свои бесчисленные жизни я уже столько хлебнул «веселья», что хочется посидеть в тихом уголке и от души поскучать.

— Ладно, не хочешь, не надо. Всё же имей в виду, если выберемся из передряги и ты передумаешь, то местечко для тебя всегда найдётся.

— Спасибо, Ласло. Я ценю твою веру в меня. А сейчас налей мне ещё рюмочку той чёрной дряни, что ты зовёшь ликёром. Кстати, где ты надыбал такой антикварный бар?

— Прихватил с Земли, — Романов вздохнул. — Когда ностальгия совсем заела, я отправился домой, а там уже ничего не узнать. Всё чужое. Вот и купил его у старика, он торговал на базаре всяким хламом. Хоть какая-то память о родине и прежней жизни. А буквально через год Земля исчезла. Марс на месте, Венера на месте, а её нет, будто корова языком слизнула.

— Не печалься, брат. Если дельце выгорит, мы вернём нашу старушку на её законное место, а сейчас давай выпьем, чтобы сердцу было веселей, как говаривал господин Пушкин. Между прочим, я знал его лично. Конечно, стихоплёт он известный, а с виду ничего примечательного. Мелкий, тощий, рожа из тех, что, отворотясь, не наглядишься; вдобавок дёргается как эпилептик. Да ещё от него шёл эдакий неприятный запашок, а поди ж ты, женщины липли к нему как пчёлы на мёд. Правда, насчёт дамочек врать не буду, доподлинно мне об этом не известно, только слухи. Не вхожи мы были в его круг.

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался Романов. — Расскажи подробней.

— Да ради бога! В то время я родился купеческим сыном и мой батюшка Иван Алексеевич, царствие ему небесное, — Кат состроил благообразную мину и перекрестился, — имел глупость сдать Пушкиным квартиру в нашем доме на Гороховой. Про глупость это не от меня, так говаривала маменька Анна Дмитриевна, — он снова перекрестился — а в сердцах добавляла, мол, будь отец поумней, то впоследствии не поимел бы массу неприятностей для себя и всех нас. В то время я был ещё слишком мал и многое не понимал из родительских речей, да и не слишком к ним прислушивался, но упоминание о поселившейся у нас обезьяне меня заинтересовало…

Когда Даджи вернулся, оба смеялись.

— Что, действительно дал пинка? — спросил Романов.

— Ещё какого! — подтвердил Кат. — А вслед выкрикнул: «Вот тебе награда, mon ami, и чтобы я тебя больше не видел! И передай своему батюшке, будет мне надоедать, его ждёт такая же награда», а затем нецензурно выругался. На что я показал ему язык, а затем, кривляясь, обозвал его черномазой обезьяной и пустился наутёк. Вслед мне прилетел сапог Пушкина, а я, не будь дурак, прихватил его с собой. Потом хвастался друзьям, что знаю убиенного, которого застрелил французишка на дуэли, и показывал им свой трофей. Конечно, дурак дураком, ну так и мне было двенадцать лет. Думаю, на тот момент даже близкие друзья Пушкина вряд ли знали, что имеют дело с великим человеком. Вот такое у нас было знакомство с Александром Сергеевичем. Это уж потом я страшно жалел, что поссорился с ним, хотя мог свести знакомство. Впрочем, он недолго жил в нашем доме, съехал спустя год. Видимо, отец донял его требованием платы за квартиру.

— По такому случаю, давайте выпьем за светоч русской поэзии.

— Обязательно! Пусть Земля исчезла, но, как он и предсказывал, к нему не зарастёт народная тропа. Стихи гениев — это вечность, не так ли, Ло Вень? Ты же знаешь толк в поэзии.

Даджи кивнул и выпил вместе с остальными, а затем сказал:

— Господа, если уж речь зашла о русской классике, то я к вам с пренеприятнейшим известием. Не только мы направляемся к тёмной области, но и она движется к нам. Думаю, встреча состоится гораздо раньше, чем ожидалось.

Судя по хмурому лицу Романова, по внутренней линии ему доложили о том же самом, и он, извинившись, сразу ушёл.

— Что ты думаешь об этом? — спросил Кат, когда они остались наедине.

Даджи, который тщетно пытался открыть бар, повернулся к нему.

— Я так понимаю, ты хочешь услышать мнение Адена Роу, а не моё. Вынужден тебя огорчить, учёный гад выходит на связь только тогда, когда сам того захочет. Это ты мне скажи, чего ожидать от тёмных областей, ведь ты там побывал, да и Ладмон наверняка что-то тебе рассказал.

— Нет, — Кат бледно улыбнулся. — Хотя нельзя сказать, что я не старался разговорить его на эту тему.

— Забудь. Я знаю, что ты ничего не помнишь. Да и Ладмон тот ещё жук. Даже если что-то знает, то вряд ли скажет.

— Понимаешь… — Кат помедлил, — как в твоём случае с Аденом Роу, о нас тоже нельзя сказать, что мы не знаем. Но это знание спрятано на самом дне сознания, за семью соломоновыми печатями. Конечно, попробовать можно. Столько лет уже прошло, может, что изменилось… — нерешительно добавил он и странно дёрнулся, а затем будто одеревенел, сидя на стуле. — Нет, не могу! — чуть слышно выдавил он.

На бледном как мел лице жили только глаза, и в них плескался такой запредельный ужас, что Даджи стало не по себе. «Чёрт!» — он бросился к Кату и, не дав ему упасть, поднёс стакан к его губам.

— Выпей, тебе станет легче. Там успокоительное.

Транквилизатор в лошадиной дозе привёл к тому, что лицо Ката обрело прежние краски, а глаза — нормальное выражение.

— Спасибо, — вымученно улыбнулся он и добавил в ответ на вопросительный взгляд Даджи: — Безрезультатно. Только ужас и никакой информации.

«Знакомые ощущения», — подумал Даджи. Слова Ката напомнили ему расставание со Смотрителем и чувства, охватившие его при виде гобеленов на стенах вселенского чердака.

— Слушай, что ты думаешь об игрушке Ладмона? — спросил он.

— «Звёздный мост» не мираж, как утверждает Романов.

— Я о том, кто им управляет.

— Уверен, что искусственный интеллект обрёл разум? — осведомился Кат.

— На все сто. Как думаешь, зачем ему смерть Адена Роу?