— Почему?

— Сам догадайся. Такое чувство, что я избаловала тебя признаниями в любви, причём настолько, что они обесценились для тебя. И вообще, давай поругаемся завтра, на свежую голову, хорошо? Не знаю, как ты, а я уже валюсь с ног.

— Хорошо, идём… Нет! Сначала поцелуй и скажи, что любишь, — потребовал Клермон.

— В каком направлении Скалистый утёс? — Татьяна оглянулась по сторонам. — Что-то я никак не соображу. Не подскажешь?

— Вон там.

— Прощай. Не поминай лихом. Да, прошу как человека, никаких могил и памятников, оставь меня рыбам.

— Хватит нести ерунду. Идём.

— Слава богу! Наконец-то здравая мысль, а я уж думала, что мы до морковкина заговенья будем выяснять отношения.

— Что такое «опять двадцать пять» и «морковкино заговенье»? — полюбопытствовал Клермон.

— Чёрт его знает, я уже не помню. По сути, такие же присказки, как твоя «Мать-земля», — зевая, ответила Татьяна и взяла его под руку. — Идём, князь, завтра тебя снова ждут великие дела, так что не мешает хоть немного отдохнуть.

Девушка ещё что-то говорила, но Клермон больше её не слышал, напряжение спало, и он засыпал буквально на ходу. Он не помнил, как они дошли до дома, а затем оказался в кровати. В памяти остались лишь обрывки воспоминаний: суета служанок, раздевающих его, тёплая ванна, настойчивый голос девушки и боль от зверского щипка.

Проснулся он от того, что кто-то с грохотом отдёрнул шторы и комнату залил яркий солнечный свет.

— Эй, соня! Подъём! Я больше не в силах сдерживать ходочков, желающих видеть тебя, причём все они рвутся к тебе исключительно по важному делу. Особенно меня достал один мелкий засранец, который уверяет, что он твой оруженосец, и ты позарез ему нужен.

— Господин! Вы проспали целые сутки, а она никого к вам не пускает! — выкрикнул Римас в приоткрытую дверь.

— Сгинь! — Татьяна бросила в мальчишку туфлю и он, ойкнув, исчез из проёма. — Двери за собой закрой! А то поймаю и уши надеру! — крикнула она вслед.

Поначалу ничего не происходило, а затем створка двери медленно закрылась.

Клермон сел и, потянувшись, поморщился.

— Хлуд! Такое чувство, что меня долго били. Это правда, что я сутки проспал?

— Истинная, — отозвалась Татьяна и позвонила в колокольчик. — Несите князю одежду и приготовьте всё, что полагается для умывания, — сказала она прибежавшей служанке. Это была та же полненькая девушка, что прислуживала и ей во время мытья.

Вслед за служанкой сунулся было командир внутренней стражи, и она, взяв меч, лежащий на столике, направилась к нему.

— Уважаемый, у вас настолько короткая память? Я сказала, князь должен отдохнуть, и он отдохнёт. Что здесь непонятного?

— Понял! Как не понять. Не сердитесь, госпожа, мы подождём! — ухмыльнулся вояка и, скрывшись за дверью, бесшумно её закрыл.

— Вот зачем ты так? — вышедший из ванны Клермон сплюнул зубную пасту в подставленный служанкой таз. — Мирот добросовестный служака, по пустякам не стал бы ко мне обращаться.

Татьяна с раздражением грохнула мечом по столу.

— Слушай, я тут почти сутки держу оборону! А всё потому, что наслышана о твоих подвигах. Если ты считаешь, что я не права, то делай как знаешь, а я умываю руки.

— Ты куда? Ванная не там.

— «Умываю руки» — фигуральное выражение. Оно означает, что мне пофиг. «Фиг» — это вот такой жест. Раньше он означал «пойдём трахнемся», но со временем выражение утеряло свой первоначальный смысл и остался только скабрёзный подтекст, никак не связанный с занятиями любовью.

— Постой, не уходи! А позавтракать вместе со мной?

— Я уже сыта по горло!.. Ладно, давай позавтракаем, — сменила девушка гнев на милость.

— Тогда подожди немного, я скоро. Только дочищу зубы и оденусь, — сказал Клермон, пряча улыбку.

Как стрелка барометра перед хорошей погодой, его настроение устремилось вверх. Конечно, другие женщины тоже проявляли заботу о нём, но к Тессе[51] он испытывал особые чувства. Она ему нравилась — по его мнению, даже чересчур — и это порождало совсем иное отношение к ней. К тому же ему импонировал её характер — уступчивый и в то же время несдержанный, Клермона забавляло, когда девушка, сердясь, начинала метать громы и молнии. Тем не менее она не была скандальной и, чтобы она вышла из себя, для этого нужна была веская причина. Вдобавок он был тронут тем, что она приняла на себя заботу о пострадавших людях, причём без какого-либо принуждения с его стороны. Понравилось ему и то, что, утешая стариков и вдов, она была искренна в своём сочувствии. Во всяком случае, он не почувствовал в ней фальши. Он понимал, что чрезмерно пристрастен к ней, но ничего не мог с этим поделать — таким его воспитали. Как положено правителю его уровня, недоверие к тем, кто рядом, было заложено в нём с раннего детства.

— Готов? — Татьяна поднялась ему навстречу. — Хочу спросить, как ты отнесёшься к княгине Савике, если она будет в столовой?

Клермон поправил кружевные манжеты парадного одеяния. Зная, что сегодня в зале заседаний будет много незваных, но знатных гостей, он хотел предстать перед ними в наилучшем виде.

— Как обычно. В случившемся нет её вины. И даже если есть, то у меня нет доказательств её измены, — ответил он и взглянул на девушку. — Беспокоишься, что я её выгоню после того, что натворил её внук?

— Не без этого, — Татьяна вздохнула, жалея старую женщину, на которую свалилось столько несчастий разом. — Всё же будь с ней помягче, хорошо? — попросила она и нерешительно посмотрела на него.

— В чём дело?

— Да вот думаю, что гусь свинье не товарищ. Извини, постараюсь не употреблять незнакомых тебе идиом. В этом прикиде, то есть одежде, ты выглядишь как принц… нет, настоящий князь, такой весь высокомерный и надменный из себя, что так и хочется как следует стукнуть тебя, чтобы спустить с небес на землю. Короче, во мне проснулся комплекс плебейской неполноценности.

— Сегодня я объявлю о нашей свадьбе, так что у тебя тоже будет соответствующий наряд, но ты переоденешься после завтрака.

— Это ещё почему? — подозрительно прищурилась Татьяна.

— Не спрашивай, потом узнаешь.

— А можно спросить, какого чёрта… извини, хлуда, ты всё время выносил мне мозг с «любишь-не любишь», если уже приготовил платье?

— Потому что пора перед рассветом самая тёмная[52]. Давай поторопимся, а то опоздаем к началу заседания.

Взяв за руку, Клермон потянул девушку за собой. Он не стал говорить, что шить ничего не пришлось, платье для обручения было княжеской реликвией и передавалось из поколения в поколение.

— Без тебя уж точно не начнут, — сказала Татьяна.

— Правитель должен быть точным, — возразил он.

— Знаем-знаем! Потому что точность — это вежливость королей… в смысле, князей.

— Верно.

По пути к столовой Татьяна задумчиво поглядывала на Клермона. Если для него предсвадебный туман сомнений рассеялся, то для неё, как водится у невест, он начал стремительно сгущаться.

Клермон видел, что девушка засомневалась, но помалкивал, чтобы не дать ей возможность отказаться от свадьбы. Он уже лучше её понимал и видел, что она сильно переживает по поводу его любви к ней, а вот само замужество её не особо интересует. Если у них и возникал разговор на эту тему, то случайно, сама она инициативу не проявляла, как настойчиво делали другие женщины. Увидев её заинтересованность в пополнении казны, он решил, что это маскировка, но затем вспомнил её слова о том, что это её ремесло. «А тут ещё Ладмон с его подлым предложением не оставил мне иного выхода», — сердито подумал он.

Старой княгини в столовой не было, что порадовало их обоих. Клермон ещё не отошёл от схватки с буйрасами и, подними она разговор о внуке, он вряд ли сумел бы сдержаться. Слишком уж велики были потери среди внутренней стражи. К тому же он ещё не решил, как поступит с Цеймом Североводским. Татьяна же опасалась, что старуха не выдержит, если Клермон не захочет помиловать её внука, и тогда вместо свадьбы у них будут похороны. «Ну или свадьба и похороны, — как олицетворение жизненного пути человека», — усмехнулась она, гоня от себя воспоминание о предложении Ладмона.