Ловушка с приманкой была полностью заряжена, и юный волчара не заставил себя ждать. Подойдя к постели, Клермон нерешительно коснулся груди девчонки, и она испуганно пискнула, глядя на него широко раскрытыми тёмными глазами. Как ни странно, это успокоило его. Он разделся и лёг сверху, а затем разорвал мешающий ему подол и положил ладонь на лобок. Припомнив наглядные наставления няньки, он запустил пальцы внутрь узкого девчоночьего лона. От вспыхнувшего желания член мгновенно налился кровью, и он без промедления проник туда, куда его звала природа. Девчонка пронзительно закричала, и он, чтобы она замолчала, зажал ей рот ладонью. Перед тем как кончить, он вышел, и семя излилось на бедро девчонки.

Довольный, что исполнил предупреждение няньки, он, от нечего делать, приступил к изучению своей приманки. К тому же его задевало, что после потери невинности девчонка молчала как рыба, а от приятелей он слышал, что женщины должны кричать, когда им нравится. Разойдясь, он наставил ей кучу засосов и намял грудь так, что на ней не осталось живого места. Когда в качестве эксперимента он попытался засунуть внутрь лона девчонки свечку, которая по толщине не уступала члену взрослого мужчины, она не выдержала и тоненько завыла. Это усовестило Клермона. Месть местью — уж очень его достали насмешки служанок — тем не менее он не был лишён сострадания. Поспешно схватив кинжал, он разрезал путы девчонки и буквально взашей вытолкал её за дверь.

Как звали служанку и что с ней стало дальше, Клермон не знал. Когда он вспомнил о своей первой женщине, нянька сказала, что девчонка была новенькой и нелюдимой: как её зовут, никому неведомо, поскольку её уже нет в поместье. Оказалось, что из-за рубцов после его экзекуции её отправили даже не домой, а куда-то в глухую сельскую местность, где не хватало рук для работы на полях и где до неё не доберутся жрецы, если у них будет нехватка жертвенных овец. Провинность, за которую пострадала служанка, было воровство сладостей из кухонного буфета.

С той поры Клермон гораздо ответственнее относился к порке нежных девчоночьих задов и спин. Впрочем, в этом больше не было особой нужды. У него было всё хорошо с женщинами и без этого. Разве что иногда его охватывало искушение, и он, придя в комнату для порки, оглядывал провинившихся служанок. Если кто-то ему нравился, он лично брался за плеть. Ближе к ночи эта служанка неизменно оказывалась в его постели — именно в той же позе и рубашке, что и самая первая из них. Свечка тоже присутствовала, но теперь Клермон был куда искусней в использовании средневекового вибратора. К свечке быстро добавились другие сексуальные игрушки — друзья завалили его такими подарками, как только выяснили, что их предводитель больше не девственник. Заодно его снабдили кучей советов по обращению с женщинами, на что Клермон лишь посмеивался, стараясь не показать своей заинтересованности и особенно смущения.

После той первой ночи рубашки его постельных служанок оставляли в целости и сохранности: так распорядилась нянька. Она сказала, что княжич — большой книгочей, значит, любит загадки и тайны, а раз так, то пусть в девчонках тоже будет хоть какая-то тайна. Нянька была мудрой женщиной, но неграмотной, поэтому не знала, что её воспитанник, помимо обязательных наук, читает исключительно труды знаменитых полководцев и путешественников. Клермону было всё равно, в каком виде рубашки служанок, единственно он распорядился, чтобы в его спальне всегда стояла ваза со сладостями, которые его вольные и невольные любовницы уплетали за обе щёки, что, надо сказать, радовало его не меньше, чем их оргазмы.

Через три месяца после знаменательного события князь Ратмир, страшно довольный успехом своей миссии, приказал управляющему имением набрать новых служанок для поместья, обязательно молодых и красивых, а тех, что уже побывали в постели у сына, отослать обратно в родительские дома, выдав им щедрое вознаграждение, что и было исполнено.

Несмотря на предосторожности Клермона, несколько служанок всё же забеременели, но нянька строго следила за тем, чтобы семя её любимца не дало ненужного потомства. Бастарды, да ещё наполовину простолюдины, редко признавались знатными отцами, даже если не было сомнений в их происхождении. Аборты не всегда были удачными, поэтому несколько служанок умерло от кровотечения. Естественно, Клермону никто не докладывал о таких делах, и он, пребывая в счастливом неведении, менял служанок гораздо чаще, чем перчатки, которые обычно использовал для верховой езды и тренировок с оружием.

Возможно, избалованный княжеский отпрыск остался бы хладнокровным негодяем, для которого, в общем-то, жизнь слуг ничего не значила, но бегство из дома и последующие невзгоды заставили его по-иному взглянуть на простой народ. Он научился ценить его верность и преданность благодаря тем парням, что поверили ему и вступили в его птичий отряд, и во время ожесточённых сражений, не колеблясь, отдавали свою жизнь, чтобы защитить его в опасных ситуациях. Поначалу он не понимал, в чём причина такой жертвенности, пока оруженосец, бывший у него до Кулика, не сказал, что дома его не ждёт ничего, кроме беспросветной нужды, а так есть хоть какая-то надежда на лучшую долю. Да и он сам, потеряв всё, понял, что такое быть бедным и бесправным.

И всё же это была не вся правда. Во все времена народ отличает вера в избранность своих вожаков, им приписываются все мыслимые и немыслимые достоинства. Слово вожака — закон, что накладывает непомерный долг на его плечи. Поэтому Клермон так стремился отомстить за погибших товарищей. И он не собирался ограничиваться одним Годаром Калурой. Это было только начало его беспощадной войны со степными волками, чья подлость заставила его потерять лицо перед своими людьми, из-за чего он прожил двадцать лет под гнётом непомерной вины. К тому же он не прощал предательства — никогда и никому.

***

Воспоминания отрочества вызвали у Клермона ностальгию по дому и новый всплеск возбуждения. Он посмотрел на распростёртую девушку и, расстегнув ремень, спустил брюки; исподнее бельё, лишённое шнура, упало само.

Всё ещё пылая отмщением, он протянул было руку к столику, собираясь взять запримеченное кольцо, но, на счастье Татьяны, передумал, припомнив, что она только что лишилась девственности. Кольцо было с секретом, соприкоснувшись со стенками влагалища, оно выпускало короткие, но довольно острые шипы.

— На мой взгляд, позиция сзади подходит лишь шлюхам. Если дашь слово вести себя хорошо, я тебя развяжу, — сказал он Татьяне, предварительно проведя цепочку поцелуев по её спине и шее и в завершение прикусил ей мочку уха. — Извини, я имел в виду не шлюх, а простолюдинок, — поправился он и улыбнулся, заметив, что девушка чаще задышала.

«Нет, каков гад! Сначала трахнул сзади, а теперь выдаёт такое», — Татьяна замерла, раздумывая, а затем согласно кивнула.

— Хорошо, я не буду драться. Даю слово.

Когда Клермон исполнил обещанное, она первым делом влепила ему пощёчину, а затем порывисто обняла, прижавшись к его груди.

— Ненавижу тебя! — всхлипнула девушка и глянула вниз. — Ну, чего ты ждёшь? Давай насилуй дальше, я же вижу, ты этого хочешь.

Клермон засмеялся, чувствуя, как улетучиваются все те тёмные чувства, что она вызывала у него.

— Ты имеешь в виду соитие? Ладно, только помни, ты сама напросилась.

Уложив девушку на скамью, он, прежде чем приступить к её своеобразной просьбе, наградил её долгим нежным поцелуем.

Наконец он перестал упрямиться и признал, что был неправ, ища изъяны обычных женщин в той, что даже близко не походила на них. Впрочем, его мнение об избраннице осталось неизменно. Клермон по-прежнему считал, что своевольная капризная девчонка, за которой нужен глаз да глаз, в будущем доставит ему множество проблем, но ради того, что он прочёл на её лице, он был готов их преодолеть — чего бы это ни стоило им обоим. С его стороны это была ещё не любовь, а лишь её обещание, но начало было положено.