Пока иезуит пил вино, Юлиан сел напротив и пригляделся к гостю. За тот не слишком длинный отрезок времени, что они не виделись, Вагабундо сильно постарел. Голова побелела, угольно-чёрная борода, густо разбавленная сединой, теперь придавала ему благообразный, а не разбойничий вид. Тем не менее в острых буравчиках глаз по-прежнему светился недюжинный ум, но из них ушла былая пронырливость плута. В непростом характере иезуита на первый план вышла спокойная созерцательность, лишённая жажды стяжательства — конечно, кроме жажды знаний. Юлиан взглянул его глазами на записи, которые тот вёл, и удивился. Теперь это был истинный учёный и даже больше. Это был великий учёный, судя по его умозаключениям.

Отдавая дань уважения гостю, он не стал читать его мысли.

Вагабундо слабо улыбнулся, правильно истолковав взгляд собеседника.

— Иногда я сам удивляюсь происшедшим со мной переменам. Жаль, что человеку, прежде чем обрести самого себя, нужно столь много потерять.

Юлиан вопросительно приподнял брови.

— Святой отец, отчего лишились должности и своего имущества? Вы в чём-то провинились?

Губы иезуита тронула иронично-грустная улыбка.

— О нет! Я сам отказался от звания генерала Ордена и отдал имущество в казну, а затем ушёл паломничать. Дело в том, что во время войны с Ночным королевством погибла моя семья, — он опустил глаза и после неловкого молчания тихо добавил: — Как-то вдруг выяснилось, что мне были очень дороги Катерина, это моя невенчанная жена, и наш новорожденный сын.

Вагабундо поспешно вытер глаза и зашептал молитву, привычно перебирая отполированные до блеска простые деревянные чётки — они заменили ему прежние, сделанные из редкого чёрного жемчуга.

— Мой господин, я жалею лишь об одном, что не сложил с себя сан и не женился на Катерине, как положено доброму христианину, и теперь из-за меня их души обречены на вечное мучение. Но я молюсь денно и нощно, и когда-нибудь Бог простит моих ангелов и заберёт к себе в рай.

И столько было затаённой надежды в его голосе, что Юлиан без раздумий потянулся туда, куда простым смертным до поры до времени путь заказан.

— Катерина просила передать, что любит вас по-прежнему и молится за ваше благополучие, — сказал юноша, вернувшись из мысленного путешествия, и протянул иезуиту медальон с изображением улыбчивой милой женщины с младенцем на руках. — Она очень просила передать вам это, чтобы вы не так сильно тосковали, оставшись один. Ещё она сказала, что они с сыном будут ждать вас столько, сколько потребуется.

— Господи! — пробормотал потрясённый иезуит и трясущимися руками с трудом разыскал очки. Рассмотрев изображение, он снова попытался упасть на колени, но на этот раз Юлиан был уже начеку.

— Жоло!.. Ведите себя достойно. Иначе я рассержусь.

— Как же мне ещё благодарить вас за такую милость?

— Всё что угодно, только без этих ваших дурацких штучек с коленопреклонениями... — юноша снова водворил иезуита в кресло. — Жоло, прекратите! Честное слово, я и так верю, что вы благодарны мне до глубины души за этот милый вашему сердцу пустячок. И вообще, негоже духовному пастырю пресмыкаться перед тем, кого он считает… О боже! Святой отец, вы это серьёзно? Честное слово, я не тот, за кого вы меня принимаете.

***

С этого дня под крышей Фалькхолла завёлся ещё один жилец. Вагабундо намертво вцепился в Юлиана и никакие намёки и грубости на него не действовали. Выгнать его было невозможно. Выставленный за ворота, он мог сутками стоять на коленях, невзирая на дождь и холод.

В конце концов, Юлиан устал воевать с иезуитом и разрешил ему остаться, но с условием, что тот не будет возводить вокруг него «нездоровый культ личности», как выразился он в сердцах.

И он не пожалел о своём решении. Из Вагабундо получился замечательный управляющий, что было немудрено при его талантах. Но самое ценное качество иезуита заключалось в его умении расположить к себе собеседника. Конечно же, он постарался добиться доверия хозяина Фалькхолла и это ему удалось. Со временем у них вошло в привычку собираться по вечерам в небольшой гостиной второго этажа. Под уютное потрескивание поленьев в камине они подолгу беседовали. Как правило, разговор начинался с хозяйственных дел, а затем плавно перетекал на другие темы и, увлекшись, они временами засиживались до первых петухов. Недюжинный природный ум и благоприобретённая начитанность сделали из Вагабундо истинного мудреца, а профессия пастыря со временем превратилась для него в истинное призвание. Поэтому он оказался единственным, кому юноша рассказал всё, что с ним приключилось.

Как мог, иезуит постарался его утешить, а затем исподволь начал готовить к худшему. Поначалу Юлиан уходил, когда слышал, что он молится за душу девушки, а затем смирился и старался не обращать внимания. Под влиянием святого отца, рьяно взявшегося за миссионерскую деятельность, жители Фалькхолла и его окрестностей приняли католичество и молитвы за «прекрасную госпожу баронессу» возносились чуть ли не на каждом углу.

Однажды они сидели в облюбованной ими гостиной, и господин барон налил своему наперснику настоящего шампанского. Иезуит пришёл в восторг от шипучего золотого напитка и, захмелев, заметно расслабился. Когда речь зашла о религиозных верованиях, Юлиан спросил его, почему он продолжает верить в Единого бога, когда знает, что богов на самом деле множество.

Вагабундо улыбнулся. «Прощу прощения, мой господин, но ведь это мне известно с ваших слов… О нет! Я нисколько не сомневаюсь в вашем рассказе! — он коснулся медальона на груди. — Глупо закрывать глаза на очевидное, когда есть вы… Пожалуйста, не сердитесь! Просто я подумал, что одно не исключает другого. Ведь был же кто-то, кто создал вас такими, какие вы есть».

Иезуит посмотрел на необычайно тонкий стеклянный бокал в своих пальцах и, подняв глаза на собеседника, спросил: «А вы как думаете, есть Единый бог или нет?»

«Изначальный, — машинально поправил Юлиан и потянулся долить ему шампанское. — Честно говоря, я ничего не знаю о нём, — его кожа засветилась, и он прислушался к себе — и похоже, не я один. Всё, что известно об Изначальном находится на уровне слухов. Поговаривают, что кто-то даже встречался с ним, но, когда дело доходит до конкретного имярек, никто не сознаётся в этом. Единственно, что известно об Изначальном, так это то, что он может быть где угодно, а ещё он любит принимать образ старика. Но лично я сторонник научной теории зарождения жизни. Все мы прошли свой путь развития от элементарного к сложному. Просто кто-то ещё в начале пути, как те же люди, а кто-то ушёл намного дальше…» Юлиан умолк, видя, что иезуит не слушает его ересь и полностью погрузился в молитву.

***

Где-то через пару месяцев появился ещё один визитёр, которому было никак нельзя отказать, — ведь барон де Фальк числился в рядах его подданных.

Пышный королевский кортеж въехал в ворота Фалькхолла и располневший Эвальд Бертольд, выбравшись из кареты, по-приятельски обнял своего любимчика. Следом за ним подошёл де Ривароль, серый кардинал Эдайна. В отличие от короля он сильно похудел. Судя по благожелательному выражению на лице, глава Тайного департамента тоже был рад видеть барона де Фалька, правда, его радость носила несколько корыстный оттенок, ему не терпелось расспросить его о Ночном королевстве, с которым Эдайн недавно заключил мирный договор.

В скромной девушке, выбравшейся из кареты следом за королём, Юлиан не сразу узнал принцессу Антуанетту. Несмотря на обещание стать копией матери, красавицей её можно было назвать лишь с большой натяжкой. Но это нисколько не смущало её верного паладина приснопамятного Матрина де Труэ. Бывший храмовник перешёл в дворцовую охрану и с тех пор стал неразлучным спутником принцессы.

К великой радости юноши, королевский кортеж сопровождали его сослуживцы, которых по-прежнему возглавлял Мишель де Грамон, и уж кто совсем не изменился, так это он. Во время совместной попойки капитан первым делом встал в позу и заносчиво потребовал, чтобы «щенок показал, не растерял ли он всё те умения, которые с таким трудом вколотил в него старый пёс».