Вторая — ручей. Он петлял по оврагу, по ольшанику, по болотцам. Шёл к озеру с другой стороны. По нему выходило три часа, и то если не завязнуть.

Я смотрел на мокрую карту на столе.

— Просекой, — сказал я. — Отделение Грачёва — по просеке к избушке. Шестопалов — в обход, по лесу, перекрыть дорогу от избушки на запад. Яценко — к дороге, где двое за картошкой ходят. Резерв — со мной.

— Нельзя просекой, — сказал Дуров.

Я обернулся.

Дуров стоял у двери. Он смотрел не на меня, а на стол. На мокрую линию просеки, которая уже начала высыхать по краям.

— Почему?

— Прямая.

— И что?

Дуров молчал. Подбирал слова. Дневная норма давно кончилась, а тут нужны были ещё.

— Прямая — видно далеко, — сказал он. — Он с той стороны лёг. Ждёт. Так кабана берут. Кабан по просеке идёт — его с конца ждут. — Он помолчал. — По ручью.

Старик посмотрел на Дурова. Потом что-то спросил у Грачёва.

— Спрашивает, о чём он говорит.

— Скажи — о просеке.

Грачёв сказал. Старик выслушал. И кивнул. Дважды, медленно. Потом сказал одно слово.

— «Шнайзе», — перевёл Грачёв. — Просека. Он говорит — да. На просеке у избушки — пулемёт. Он видел, когда носил им картошку. Стоит на конце просеки, в кустах. С колышками.

— С какими колышками?

— Колышки по просеке вбиты. Через каждые сто метров. Для прицела.

Пулемёт на конце прямой просеки, с пристрелянными колышками. Отделение, идущее по этой просеке ровно, быстро, не путаясь.

— По ручью, — сказал я.

Дуров кивнул и вышел на крыльцо.

По ручью шли три с половиной часа.

Ручей был мелкий, по щиколотку, но в бочагах — по пояс. Ольшаник по берегам стоял стеной. Мы шли по воде и по кочкам, держась за ветки. Дуров — первым. Он находил дорогу там, где её не было. Ставил ногу на кочку, которая держала, обходил ту, что выглядела твёрдой, а была болотом.

К избушке вышли с тыла, с озера. Избушка стояла на пригорке у воды, бревенчатая, с навесом и дощатым причалом. У причала — лодка. Над трубой — дым.

Конец просеки был отсюда виден сбоку. В кустах у последнего столбика лежал пулемётчик. Один, в чёрной куртке, с MG на сошках. Он лежал к нам спиной и смотрел вдоль просеки. Туда, откуда мы могли прийти.

Дуров снял его одним выстрелом, с сорока шагов, из-за ольхи.

Избушку обложили со всех сторон. Грачёв крикнул по-немецки. Из избушки ответили очередью — в воздух, неприцельно. Потом закричали. Потом — тишина.

Потом дверь открылась. Вышел старик в шинели фольксштурма, с повязкой на рукаве, без оружия. Поднял руки. За ним — второй, третий. Восемь человек. Все старые, некоторые старше лесника. Один — на костыле.

Последними вышли двое в чёрном. Молодые. Руки у них тоже были подняты, но смотрели они не так, как старики.

Старики, выходя, оборачивались на них. Один, проходя мимо Грачёва, что-то сказал тихо, быстро.

— Говорит — они бы их расстреляли, если бы кто сдался, — перевёл Грачёв. — Вчера одного расстреляли. Он домой хотел.

Эсэсовцев Шестопалов отвёл в сторону. Отдельно.

Обрез весь день пролежал в кобуре.

Вечером мы вернулись к дому лесника.

Старик открыл ружейный шкаф сам. Без просьбы. Просто подошёл, повернул ключ, распахнул стеклянные дверцы и отошёл.

Фомичёв стоял перед шкафом, как Митька стоял перед органом в костёле.

В шкафу было четыре ружья. Две двустволки, одна — тонкая, английская, с гравировкой. Винтовка с оптикой. Пустое гнездо — от трёхстволки. А внизу, на полке, — коробки.

Фомичёв снял первую коробку. Картонная, жёлтая, с кабаньей мордой на крышке. Открыл. Внутри стояли патроны. Двадцать пять. В бумажных гильзах — красных, с латунными донцами. Двенадцатый калибр.

Он вынул один. Повертел. Понюхал.

— «Постен», — прочитал Грачёв на крышке. — Картечь.

— Картечь, — повторил Фомичёв. — Кабанья.

Он вынул второй. Сжал пальцами. Бумажная гильза подалась, как мокрый картон.

— Разбух, — сказал он. — Сырость. Этот — не годен. В патронник не войдёт. А войдёт — не выйдет.

Он перебрал все двадцать пять. Раскладывал на столе в две кучки. Медленно. Каждый проверял пальцами, каждый смотрел на свет. Девять — в одну. Шестнадцать — в другую.

— Шестнадцать годных, — сказал он.

Потом снял вторую коробку. Маленькую, жестяную. Открыл — и замер.

— Капсюли, — сказал он тихо. — Центробойные. Коробка. Полная. Сто штук.

Третья коробка была жестяная банка с порохом. Фомичёв открыл крышку, высыпал щепотку на ладонь, посмотрел, понюхал, поджёг спичкой. Порох вспыхнул ровно, коротко, почти без дыма.

— Охотничий, — сказал Фомичёв. Голос у него стал как у человека в церкви. — Бездымный. Правильный. Не артиллерийский, не винтовочный. Под ружьё сделан.

Он поднял на меня глаза.

— Товарищ старший лейтенант. Я его два года кормил чем попало. Теперь накормлю как следует.

Старик стоял у камина. Смотрел на Фомичёва. Потом сказал что-то Грачёву.

— Спрашивает — он оружейник?

— Скажи — тульский.

Грачёв сказал. Старик кивнул. Сказал что-то ещё, короткое.

— «Тула», — перевёл Грачёв. — Он знает Тулу. Говорит — хорошие ружья. У его отца была тульская двустволка. Купил в девятьсот десятом, у русского купца.

Фомичёв выпрямился.

Всю ночь он сидел за столом лесника с коптилкой. Перед ним стояли латунные гильзы — стреляные, из его мешочка. Он подбирал их всю войну, после каждого боя: что вылетело из обреза — то в мешочек. Он выбивал старые капсюли гвоздём. Ставил новые — лесниковы. Сыпал порох — лесников. Отмерял на своих самодельных весах, на коромысле из шомпола. Пыж. Картечь — из девяти разбухших патронов: он аккуратно разрезал бумагу и высыпал картечь в миску. Пыж. Завальцовка.

На донышке каждой гильзы, рядом с капсюлем, он нацарапал гвоздём букву. «Ф».

К утру на столе стояли восемь латунных патронов.

— Фомичёвские, — сказал Харитонов, который не спал полночи, сидя рядом и глядя на руки Фомичёва.

— Тульские, — поправил Фомичёв.

— Фомичёвские, — сказал Харитонов и записал.

Утром за столом лесника сидели трое.

Синицын с «Учотом». Харитонов с «Ведомостью выстрелов». И старик лесник с толстой книгой в кожаном переплёте, которую он достал из буфета.

Грачёв стоял сзади и переводил всем троим.

Книга лесника называлась «Абшусбух». Книга отстрела. Старик вёл её с девятьсот первого года. Каждая строка — один зверь. Дата. Вид. Вес. Квартал леса. Кто стрелял. Чем. Примечание.

— Двенадцатое ноября тридцать восьмого, — читал Грачёв. — Кабан. Секач. Восемьдесят пять кило. Квартал сорок семь. Стрелял — граф такой-то, гость. Ружьё — его. Патрон — «Бреннеке», пуля. Примечание: «Добран вторым выстрелом. Граф промахнулся первым. Граф недоволен».

Синицын слушал с интересом специалиста.

— Граф — недоволен, — повторил он. — Это у него как «Основание».

— Примерно, — сказал Грачёв.

Харитонов заглянул в книгу через стол.

— А сколько всего?

Грачёв перевёл. Старик открыл последнюю исписанную страницу. Ткнул пальцем в номер.

— Три тысячи сто двенадцать, — сказал Грачёв. — За сорок четыре года.

Харитонов присвистнул. Посмотрел в свою «Ведомость». Посмотрел на старика с уважением. И промолчал, сколько у него.

Синицын открыл «Учотъ» и стал записывать. Старик смотрел, как он пишет. Спросил что-то.

— Спрашивает, что вы пишете, — перевёл Грачёв.

— Скажи — опись, — сказал Синицын. — Что взяли. Патроны охотничьи — шестнадцать годных. Девять разбухших — пущены на картечь. Капсюли — коробка, сто штук. Порох охотничий — банка. Всё — по описи. Основание — лесник.

Грачёв перевёл. Старик подумал. Потом сказал что-то длинно и твёрдо.

Грачёв засмеялся.

— Он хочет расписку. Говорит — у него всё записано, что в доме. Если взяли — должна быть бумага. Иначе у него в книге не сойдётся.