— Опара, — сказал Митька.

— Чего?

— Опара. Тесто такое. Когда перестоит — вот такое и становится. Тянется, липнет, и сапог из неё не вынешь. Батя в такое уже муки не досыпал, выкидывал.

— Землю не выкинешь, — сказал Кабаков.

— Вот и я про то.

Кабаков шёл рядом со мной, по колено в опаре, с «пилой» на плече. Он был грязный до бровей.

— Под Кривым Рогом у меня баня была, — сказал он. — Два раза. С веником. А тут какой город? Тут болото.

— Болото — тоже земля, — сказал Недоля.

— Болото — это вода, которой лень течь, — сказал Бартош.

Все посмотрели на Бартоша. За день он заговорил второй раз и сам, кажется, удивился.

Митька застрял на четвёртом километре.

Валенки на нём были те самые, флотские, с бронекатера. Серые когда-то, теперь — чёрные. Полные воды, как два ведра. Митька шёл в них, как в колодках, и при каждом шаге валенок оставался в грязи на долю секунды дольше, чем нога.

Потом остался совсем.

Митька выдернул ногу, в портянке, по колено в чёрном. Посмотрел на ногу. Посмотрел на валенок: тот стоял в грязи сам, как вкопанный столбик. Только голенище торчало.

Над колонной в этот момент прошли «мессеры».

Два, низко, вдоль дороги. Первый проход — пулемётами. Люди легли в грязь. Грязь вскипела фонтанчиками на обочине, слева. Кто-то закричал впереди, у повозок. Лошадь заржала и упала.

«Мессеры» ушли на разворот.

— Ложись, связной, — сказал я Митьке.

Митька лежал. В пяти шагах от него, на открытом, стоял валенок.

— Товарищ лейтенант, — сказал Митька. — Валенок.

— Лежи.

— Он флотский.

«Мессеры» развернулись далеко над степью и пошли обратно. Митька посмотрел на них, потом на валенок. Подобрал под себя колено.

— Лежать! — крикнул я.

Он распластался в грязи. Ведущий прошёл над нами, и грязь опять вскипела, теперь справа.

Когда «мессеры» ушли на запад, Митька пополз к валенку. Пять шагов, на животе, как к пулемёту. Чумак выругался и пополз рядом.

— Ты куда? — спросил Недоля.

— Прикрываю.

— От кого?

— На флоте своих не бросают.

— Это валенок!

— Флотский.

Митька лёг на валенок и обхватил его обеими руками. Потом сел в грязи и стал тащить. Валенок не шёл. Митька упёрся ногой. Чумак взялся сверху за голенище. Валенок вышел с чавканьем, как пробка из бутылки, и оба повалились в грязь на спину.

Чумак лежал, смотрел в небо и смеялся.

Синицын, который всё это время лежал в грязи с «Учотом» за пазухой, достал его, когда встали, раскрыл на колене и записал. Я видел через плечо. «Валенок флотский — 1. Утрачен. Возвращён. Основание — флот».

Ингулец разлился вширь, на полкилометра. Пойму залило по колено. Посередине, в русле, вода шла бурая, быстрая, со льдом. По краям лежал серый рыхлый лёд, размокший, как сахар в чае.

Бартош дошёл до края, постоял, бросил на лёд камень. Камень пробил лёд и ушёл.

— Не пойдём, — сказал он.

Сапёры строили мост выше по течению. Мост строили уже сутки, и конца не было видно.

Бартош пошёл вдоль берега. Шагов двести. Остановился там, где течение у русла рябило, будто под водой лежало что-то крупное.

— Здесь, — сказал он. — Тут каменная гряда поперёк. Брод. По пояс. Лёд руками ломать.

— Ты откуда знаешь?

— Рябит, — сказал Бартош.

По пойме брели по колено. Русло перешли по пояс, ломая лёд прикладами. Вода была такая, что ноги кончались после пятого шага. Жумабаева держали за ремень двое: он сам попросил.

К вечеру сапёры с моста прислали связного спросить, где у нас брод.

Хутор стоял на холме, в трёх километрах за Ингульцом.

Пять хат, клуня, колодец с журавлём, голый сад. Хаты — белёные мазанки под соломой. Все — окнами к дороге, к нам. Сзади, к саду, на западный склон, — задние стены. Дорога шла снизу прямо к хутору, в гору, и на ней уже лежали двое из соседней роты. Пулемёт бил с хутора. С края, из-за клуни.

Карасёв собрал взводных за насыпью у дороги.

— Пулемёт за клуней, — сказал он. — Ещё в хатах. Сколько — не знаю. Миномёт за холмом. По дороге не пройти. Обухов.

Я посмотрел на хутор в бинокль. Потом отдал бинокль Жумабаеву.

— Клуня, — сказал Жумабаев. — Шестьсот. Пулемёт за правым углом. Левая хата — в окне движение. Крайняя справа — дым из трубы. Топят.

— Топят, — повторил я.

В крайней хате были люди. А сад, судя по тишине и пустым задним окнам, немцы не держали.

— Раскладка, — сказал я.

Карасёв кивнул.

— Рота — по дороге и по сторонам от неё. Шумно, не торопясь. Пулемёт должен смотреть на дорогу и только на дорогу. Кабаков с «пилой» — с ротой, по клуне, по правому углу. Мой взвод — балкой слева, в обход, и в сад с запада. Хаты стоят к саду задом. Сзади у мазанки окно одно, маленькое, под стрехой. Двери — с торца, в сени, сени — в хату. Подходим к хате с глухого угла. Граната в окно. Вторая — в сени, после первой. Входим по двое. Яценко — две крайние хаты слева. Недоля — средняя хата и клуня с тыла. Третье отделение — две хаты справа, потом держит сад и не пускает миномётчиков обратно к хутору. Харитонов — ракета, когда клуня наша. Двадцать минут.

— Двадцать, — сказал Карасёв. — Пошли.

Балка слева от холма была мокрая, по колено. Зато глубокая: в ней шли в рост, не пригибаясь. Остапчук шёл первым, он лучше всех видел, где грязь держит. За ним Недоля и его отделение. Яценко со своими сзади.

Позади, у дороги, начала стрелять рота. Неторопливо, винтовками, как будто перед атакой. Потом ударила «пила». Пулемёт с хутора ответил. Длинно, зло, по дороге.

Мы вышли из балки в сад на западном склоне.

Голые яблони. Межи, перекопанные под огород. Плетень. Хаты стояли к нам задом — белые, глухие, с маленькими окошками под соломенными стрехами. Из трубы крайней правой хаты шёл дым.

Сад был пуст. Немцы смотрели на дорогу.

Я показал рукой: пошли.

Отделение Недоли ушло к средней хате. Сам Недоля, Остапчук, Ерёмин, Чумак — вдоль плетня, пригнувшись, к глухому углу. Дуров, Бартош и я — за ними, к клуне с тыла.

Ерёмин подошёл к хате, прислушался у окошка и показал два пальца. Двое внутри. Недоля сорвал кольцо. Окошко было маленькое, в две ладони. Граната прошла впритирку и исчезла внутри.

Разрыв. Из окна вышибло раму и солому со стрехи.

Чумак был у двери в сени раньше, чем осела пыль. Вторая граната — в сени. Разрыв. Чумак вошёл, за ним Остапчук. Внутри коротко ударил автомат. Потом ещё раз.

Слева, у хат Яценко, грохнуло два раза почти разом. Потом ещё два. Потом закричали по-немецки.

Пулемёт за клуней всё ещё бил по дороге. Он нас не слышал: он слышал только «пилу».

Клуня была длинная, из самана, с большими воротами к дороге и маленькой дверцей к саду. Дверца была закрыта на щеколду изнутри.

Дуров прислушался у дверцы и поднял палец: внутри один, у ворот. Снаружи, за правым углом, продолжал работать пулемёт.

Бартош поддел щеколду ножом через щель. Дверца открылась.

Внутри было темно, пахло соломой и мышами. У ворот, на коленях, спиной к нам, сидел немец с винтовкой и смотрел в щель между створками. На дорогу.

Дуров прошёл через клуню в четыре шага. Немец не обернулся. Потом обернулся, но было поздно: Дуров ударил его прикладом, и немец лёг.

Я вышел из ворот клуни вдоль стены к правому углу. За углом били из пулемёта. Пулемёт стоял на сошках, на колоде, за углом. Двое лежали за ним: первый номер у приклада, второй — с лентой.

Я выглянул. Второй номер увидел меня. Открыл рот. Я поднял обрез.

Он закрыл рот. Убрал руки от ленты и поднял их над головой. Первый номер обернулся, увидел обрез, увидел второго номера с поднятыми руками и тоже поднял.

Обрез в клуне знали. Или не знали, но догадались.

— Харитонов! — крикнул я. — Ракету!

Ракета ушла над хутором, зелёная, в низкое серое небо.

Рота пошла по дороге в рост.

Яценко взял свои две хаты. Шестеро немцев, двое убиты, четверо подняли руки в сенях. Недоля — среднюю: двое убиты, у Чумака ссадина через щёку, кирпичной крошкой. Третье отделение проверило две правые хаты. Та, где топили, сдалась сама: из трубы ещё шёл дым, а из двери уже вылезали с поднятыми руками трое, и один держал в руке половник.