— Не греби, — сказал он Круглову. — Пусть несёт. Скажу — тогда.

Круглов поднял весло и замер.

Позади нас в корму встал второй плот. Чумак стоял на корме во весь рост, держал гребь двумя руками и смотрел на Бартоша, как смотрят на ведущего.

Мы плыли в дыму. Дым лежал на воде, густой, едкий, и сквозь него просвечивали разрывы на бровке. Никто не разговаривал. Жумабаев сидел на среднем бревне, держался за верёвку обеими руками и смотрел прямо перед собой.

Выше нас, у пляжа, взлетела ракета.

Она повисла над рекой, белая, и дым под ней стал светиться, как молоко. Второй взвод был виден. Он отвалил от ветлы следом за нами — плоты из ворот и дверей, два соломенных тюка. Держаться за Бартошем они не могли: ворота не слушались весла, тюки крутило на месте. Люди гребли досками, прикладами, руками. Течение уводило их на середину, всё дальше от нас.

С кручи над косой ударил пулемёт.

Он бил длинно, с перерывами на смену ленты. Трассы уходили вниз, к воде, в свет ракеты. Сначала по воде. Потом по плотам. Там закричали.

Второй взвод сносило на косу. Мы видели, как первый плот сел на песок, как люди прыгали с него в воду по пояс и бежали по голой косе к круче, а пулемёт сверху шёл за ними. Второй плот сел рядом. Третий развернуло течением, и он поплыл дальше, вниз, пустой.

Ракета погасла. Пулемёт продолжал бить в темноту, по памяти.

— Ложись, — сказал Бартош.

Мы легли на мокрые брёвна. Плот сидел в воде низко, по самый настил, тёмный, без людей над бортом. С кручи он выглядел как бревно в реке. Бревно в реке немец видел сегодня тысячу раз.

Вторая ракета поднялась ниже, над нами. Мы лежали. Свет прошёл по плоту и ушёл. Пулемёт над косой продолжал бить по косе.

— Двадцать две минуты, — шепнул Харитонов у меня за спиной. — Тридцать одна тысяча шестьсот восемьдесят кадров.

— Молчи.

— Молчу.

Круча выросла над нами из дыма и темноты разом. Только что был туман, и вот над головой нависла жёлтая глиняная стена с козырьком наверху. Под козырьком было черно.

— Греби, — сказал Бартош.

Круглов опустил весло. Два гребка, три. Плот ткнулся в глину, мягко, как в подушку. Позади ткнулся плот Чумака.

Полоса под кручей оказалась шириной в два шага. Сверху свисали корни. С козырька сыпалась земля. Наверху, прямо над нами, коротко простучал немецкий автомат — по воде, по реке, куда-то не туда.

Фомичёв развязал бечёвку, развернул плащ-палатку и протянул мне обрез. Сухой, тёплый, пахнущий маслом.

— Как договаривались, — сказал он.

Я взвёл оба курка.

Бартош уже отталкивал плот обратно. Круглов упёрся веслом. Чумак развернул свой плот следом.

— За ротным, — сказал Бартош. — Двумя рейсами управимся.

Плоты ушли в дым.

Дуров прошёл вдоль кручи двадцать шагов в одну сторону, двадцать в другую, трогая глину ладонью. Вернулся.

— Промоина, — сказал он. — Здесь. И там.

Одна промоина была у нас над головой: щель в круче, прорезанная весенней водой, узкая, заваленная глиной. Вторая — ниже по течению, шагов за сто.

— Яценко — в нижнюю. Выходите на бровку и чистите траншею к нам. Недоля — со мной, в эту. Кабаков — за нами последним, с «пилой».

Яценко кивнул и увёл своих вдоль воды, в темноту.

Первым полез Дуров. Глина была мокрая, скользкая, как мыло. Дуров лез не торопясь, выбивая носком ступеньки.

— Носком бей, — прошептал за мной Ерёмин. — Не пяткой. Сырая глина носок держит. Пятку — нет.

Я бил носком. Глина держала. Сверху на лицо сыпалась земля. Я лез за Дуровым, обрез висел на ремне под правой рукой. За мной лез Недоля, за ним остальные. Сзади тяжело дышал Кабаков с пулемётом на плече.

Метров через тридцать Дуров остановился и поднял руку.

Над нами была бровка. Край кручи, срезанный, как ножом, и над ним — серое предрассветное небо. Совсем рядом, в нескольких шагах за краем, бил пулемёт. Длинными. Вверх по реке, туда, где лежала коса.

Дуров показал два пальца и махнул влево.

Я поднялся к нему и выглянул.

Траншея шла в четырёх шагах от края — вдоль кручи, бруствером к реке. Напротив промоины она расширялась в пулемётную площадку. Пулемёт стоял на бруствере, стволом вверх по течению, на косу. Тот самый, из бинокля. Первый номер лежал за ним, второй сидел рядом и держал ленту. Оба — спиной ко мне и боком. Дальше по траншее, шагах в десяти, стоял третий с ракетницей.

Над косой снова взлетела ракета. Пулемётчики подались к прицелу. Они смотрели туда, куда светили. Под свою кручу они не смотрели ни разу за всю ночь.

Я перевалил через край, в два движения дополз до бруствера и соскользнул в траншею — сбоку от площадки, в четырёх шагах от пулемёта.

Первый номер почувствовал что-то и начал поворачивать голову.

Правый ствол.

Вспышка ударила в стенки траншеи. Мир пропал. Пулемёт оборвался. Сноп ушёл в обоих — в первого номера и во второго, в спины, в ленту. Лента порвалась и повисла с бруствера.

Ладонь Дурова легла мне на плечо. Раз.

Третий, с ракетницей, развернулся. Дуров дал короткую очередь из-за моего плеча. Третий сел в траншею.

Два. Три.

Я ушёл вбок, к стенке. Отделение Недоли переваливало через край одно за другим и спрыгивало в траншею. Недоля показал рукой вправо, вниз по течению, и Грачёв с Ерёминым пошли туда. Сам Недоля с Савиным-вторым пошёл влево. Всё это было беззвучно, как кино без звука.

Четыре. Пять. Шесть.

Справа, за коленом траншеи, беззвучно полыхнуло — граната Грачёва.

Семь. Восемь.

На девятом ударе звук вернулся. Сначала как сквозь вату, потом ясно.

Справа, метрах в ста, рвались гранаты. Одна, вторая, третья. Яценко вышел из нижней промоины на бровку и шёл по траншее к нам. Слева, в стороне балки, стучал второй немецкий пулемёт — тот, что над пляжем. Стучал по косе и по воде. Про нас он пока не знал.

— Кабаков! — позвал я.

Кабаков уже лежал на площадке, на месте немецкого первого номера. Он сдвинул немецкий пулемёт с бруствера и поставил на его место свою «пилу». Стволом влево, вдоль бровки, на балку.

— Недоля! По траншее к балке! Кабаков бьёт вдоль, поверх вас, по брустверу! Гранатами, от колена к колену!

— Понял!

Кабаков дал очередь. «Пила» рванула вдоль траншеи, и земля на бруствере впереди брызнула в небо. Недоля пошёл.

Я переломил обрез, выбросил гильзу и вложил патрон из кармана.

Траншея к балке шла коленами. Недоля не торопился. Граната за колено, пауза, прыжок, следующее колено. Я слышал его по звуку. Кабаков бил поверх, короткими, по брустверу, и немцы между нами и балкой не могли поднять головы.

Над балкой немецкий пулемёт замолчал. Развернулся. Застучал в нашу сторону, вдоль бровки. Пули пошли по брустверу над Кабаковым. Кабаков вжался в землю и продолжал бить.

Потом у балки рванули две гранаты подряд. Пулемёт над пляжем оборвался.

С косы, снизу, донеслось «ура». Жидкое, в несколько голосов. Второй взвод поднялся с песка и пошёл в балку.

— Пять сорок, — сказал Митька у меня за спиной.

Он сидел на дне траншеи, прижимая к груди термос, и дышал так, будто лез по промоине дважды.

Рассвело.

Плацдарм был виден целиком. Полкилометра кручи вдоль реки, две балки — та, что с пляжем, и нижняя, куда выходил Яценко, — и траншея по бровке между ними. За траншеей начиналась степь. Ни дома, ни сарая, ни стены. Только бурьян, пожелтевший подсолнух на неубранном поле и где-то вдалеке — пирамидальные тополя вдоль дороги.

Второй рейс Бартош привёл к шести. На нём пришли Карасёв, третье отделение и ящик патронов. Потом третий рейс, с соседями. Потом ещё один.

Лейтенант второго взвода поднялся из балки к нашей площадке. Мокрый по грудь, серый, без фуражки. Орден на гимнастёрке был тот же.

— Вынесло всё-таки, — сказал он. — Как ваш плотогон и говорил.

Он посмотрел вниз, на косу. Там у воды лежали те, кто не добежал до кручи.

— Спасибо за пулемёт, — сказал он.

Постоял и пошёл к своим.