Трофейный пулемёт успел дать по второму дому одну очередь. Оттуда ответили снизу. Пули прошли на высоте сапога, выбили крошку из цоколя и заставили расчёт оттащить оружие от окна. Пашка-большой дёрнулся назад и рассёк бровь о косяк. Кровь залила глаз.

— Ранением не считается, — просветил его Ерёмин.

Митька посмотрел на косяк.

— Косяк брать живым?

Пашка зажал бровь рукавом.

— Нет. Он сопротивлялся.

Пулемёт стоял в подвальном продухе и держал весь двор. Подойти спереди было нельзя. Гаврилов лёг у угла, посмотрел вдоль фундамента и показал лопатой на неглубокую промоину. По ней мы прижались к фасаду и поползли туда, куда ствол не доворачивался. В продух летела пыль от собственной стрельбы. Расчёт нас не видел, зато слышал, и очередь медленно ползла за нами по кирпичу.

Полещук дополз до щели, вынул гранату, выдернул чеку и прижал рычаг пальцами.

— Одну.

Я не понял.

— В расход одну пиши.

Он разжал пальцы и сразу сунул гранату в продух. Мы вжались в землю.

Подвал ухнул. Из щели вылетели дым и щепки. Пулемёт дал короткую рваную очередь и затих.

Мы подождали. Тюрин бросил внутрь кирпич. Никто не ответил.

Вошли через подвал. У пулемёта лежал один немец. Второй отползал к стене и шарил рукой в угольной пыли; там блестел выпавший пистолет. Он увидел меня, перестал искать на ощупь и рванулся к нему всем телом. Я выстрелил из винтовки раньше, чем он дотянулся.

У лестницы горела тряпка. Полещук затоптал её и обернулся ко мне.

— Одной хватило.

— Запомню.

— Лучше запиши.

Третий дом был пуст. В четвёртом нашли брошенные шинели, кружку ещё тёплой воды и открытый ход через двор. Немцы не бежали — они стягивались дальше по улице. Значит, впереди выбрали место поудобнее.

У пятого дома на лестнице застучало дерево.

— Назад!

Колотушка перелетела через две ступени, ударилась о площадку и рванула внизу. Дверь сорвало с одной петли. Осколки прошли по прихожей, куда мы не успели войти.

За шкафом на втором этаже говорили четверо. Один рассказывал длинно и с выражением. Из всей речи я разобрал «фельдфебель», «уборная» и несколько слов, которые переводчик печатать постеснялся бы. Остальные смеялись.

— Чего он? — шёпотом спросил Митька.

— Их фельдфебель опять сортир уделал. Теперь туда только сапёров. И тех на верёвке.

— Тот самый? — спросил Митька.

— По почерку похож.

Митька зажал рот рукавом. Наверху засмеялись снова.

Лестница была для них воронкой: снизу можно только подать себя наверх.

Мы вернулись во двор, спустились в соседний дровяник и прошли под домом во второй подъезд. Перегородки ломали по одной.

Доски трещали. Сверху замолкали, потом снова начинали переговариваться. Немцы слышали нас, но не понимали, где.

На втором этаже Тюрин упёр лом в межквартирную стену. Кирпич держался крепко. Ерёмин нашёл рядом старую заделанную дверь. Хозяева когда-то объединили комнаты, потом снова заложили проход. Раствор там крошился от ногтя.

Через минуту в стене появилась щель. Из неё ударили. Пуля звякнула о лом и ушла в потолок. Тюрин отшатнулся, осмотрел пальцы, снова взялся за лом и выбил нижний кирпич.

В отверстие ушли две гранаты, одна за другой.

После второго взрыва я полез внутрь. Дым лежал до пояса. Справа шевельнулся человек. Я выстрелил из левого ствола. Отдача толкнула в плечо, слух снова выключило.

У пролома лежали двое. Четвёртый немец метнулся к окну. Дуров не успел развернуть винтовку. Немец вышиб остатки рамы и прыгнул со второго этажа.

Во дворе стоял Синицын.

Немец упал перед ним, подвернул ногу и попытался подняться. Синицын навалился сверху, вцепился в ворот и заорал единственное немецкое слово, которое считал надёжным:

— Хинлеген!

Немец уже лежал, но лёг ещё старательнее. Когда мы спустились, Синицын вязал ему руки телефонным проводом.

— Не режь много, — забеспокоился Полещук. — Провод учтённый.

— А немец?

— Немец пока нет.

Их взгляды встретились. Пленный перестал дёргаться.

Я выбросил гильзу из левого ствола и вставил новый патрон. Полещук, не вставая из-за поленницы, свел дебет с кредитом: за пять домов ушло четыре гранаты и три заряда картечи. Получили два пулемёта, двух пленных и немецкое уважение к стенам. Последнее он записывать отказался: графы не было, и как считать непонятно.

У шестого дома нас остановил стрелок с чердака. Он бил одиночными из слухового окна и после каждого выстрела уходил в глубину. Двор лежал перед ним целиком. Дуров нашёл две позиции, с которых видел край крыши, но самого стрелка не видел ни разу.

На чердак вела приставная лестница. Лаз был узкий. Первый, кто покажет там голову, больше ничего не увидит.

Мы сидели в кухне под стрелком. Над потолком скрипнули доски. Потом хлопнул выстрел, во дворе осыпался кирпич.

Ерёмин стоял у печи.

— Труба цела? — спросил я.

Он открыл дверцу, сунул руку в топку и глянул вверх.

— Тяга есть. А выше — кто знает.

— Если разбита на чердаке?

— Дым туда пойдёт.

Кабаков уже волок из дровяника охапку.

— Сухие, — сообщил он. — Люди к зиме готовились.

Затопили быстро. Когда огонь взялся, Ерёмин положил сверху кусок толя и закрыл дверцу. Из щелей потянуло чёрным.

Мы ждали у стен. Стрелок выстрелил ещё раз. Потом наверху закашлялись. Застучали сапоги. Пуля прошла через потолок и ударила в плиту.

Дуров поднял винтовку.

Из слухового окна высунулась голова, сразу исчезла. Через несколько секунд немец полез наружу целиком. Он кашлял, тёр глаза и одной рукой держался за раму.

Дуров выстрелил.

Немец сполз по скату и застрял у водосточной трубы.

Кабаков заглянул в печь и прикрыл дверцу.

— Печь плохая. Труба битая.

— Так чего радуешься? — спросил Митька.

— Битая, худая, а нам помогла, — улыбнулся Кабаков.

За шестым домом на нашей улице стало тише. Из подвала вышел Пашка-большой с перевязанной бровью. Он держался так, будто лично остановил пулю лбом, и мы не стали говорить о подробностях при соседях.

На параллельной улице разорвалась граната. Почти сразу ударил автомат. Потом ещё раз, короче.

Через несколько минут пришёл сержант, который собирался ходить через двери. На щеке у него была свежая кирпичная пыль.

— Одного потерял. Бросил в окно. Сам побежал в подъезд. Оттуда очередь.

Грачёв спросил фамилию. Сержант ответил. Юра достал отдельный лист и записал.

Сержант потрогал копию плана, торчавшую у него за пазухой.

— Второй дом прошли через подвал. Получилось.

Никто ему не ответил. Он ушёл к своим.

После полудня мы собрались двигаться через следующий двор.

Из дома напротив донёсся удар ломом.

Все замолчали.

Ещё удар. Потом третий. Посыпался кирпич. Лом работал изнутри, в торцевой стене, где двери не было.

— По окнам. Не высовываться.

Стена напротив раскрылась. Из пролома вышли двое немцев — низко, почти одновременно. Один ушёл за сарай, второй лёг у поленницы. За ними показались ещё двое. Они не толкались в проходе и не искали дверь. Один держал двор, второй тащил шест с подрывным зарядом.

— Витёк, — прошептал Митька. — Они чего, как мы?

— Навроде как мы, — кивнул я.

Немец за поленницей выстрелил первым. Пуля вошла в раму над моей головой. Мы ответили по пролому, но там уже никого не было. Из-за сарая били по нашим окнам. Мы стреляли по щелям между досками.

Серое плечо мелькнуло между сараем и поленницей. Дуров держал это место с начала боя. Его винтовка хлопнула. За сараем упало тело.

Немцы сразу дали длинную очередь по окнам. Штукатурка посыпалась в комнату. Под её прикрытием из пролома выдвинулся шест. Заряд лёг у кухонной стены.

— Вниз!

Мы скатились с подоконников. Взрыв поднял пол, выбил раму и вынес часть торца во двор. Кухню раскрыло настежь; внутри никого не было.

За дымом двигались фигуры.

Первый немец вошёл в пролом низко, автоматом вперёд, и смотрел в глубину кухни. Я лежал сбоку, за остатком печной стены. Ствол прошёл мимо меня. Следом показалось плечо.