Через двор пошёл я: маршрут самый скверный, зато я лучше всех знал, где на нём ложиться.

— Витёк, — Митька вертелся рядом. — А я с тобой?

— Ты с Бартошем, левым краем.

— Ну Ви-и-итёк!

— Митька. Мне нужно, чтоб кто-то с левого края видел, что происходит в центре, и орал, если там всё плохо. Орать ты умеешь лучше всех в дивизии.

Митька просиял. Соврал я ему процентов на семьдесят, но соврал по-доброму, а левый край действительно был лучше центра.

В пятнадцать сорок склады подожгли. Занялось не сразу. Минуты три я стоял и думал, что сейчас всё сорвётся, что резина не пойдёт, что ветер стих, — а потом рвануло, и над складами встал такой чёрный жирный столб, какого я не видел никогда в жизни, включая горящие покрышки на всех учениях вместе взятых.

Ветер послушно потащил его через двор.

— Ай да Мамедов! — одобрил я.

Двор исчез. Не весь, конечно — дым шёл клочьями, рвано, то накрывая, то открывая — но восемьдесят метров ровного простреливаемого поля превратились в восемьдесят метров ровного простреливаемого поля, в котором ни черта не видно.

Немцы сразу открыли огонь по площадям. Что и требовалось. Пулемёт, который стреляет наугад в дым, — уже не пулемёт в тире, а почти теория вероятности.

— Пошли, — скомандовал Зотов.

И мы пошли.

Эти восемьдесят метров я почти не запомнил. Помню, что дым горячий и вонючий, и что в нём немедленно начинаешь кашлять, и что кашель — это последнее, чего тебе хочется, когда где-то впереди сидит человек с пулемётом. Помню, что двор оказался не таким ровным, как выглядел: посередине шла старая канава, засыпанная щебнем, и в этой канаве мы отлежались секунд двадцать, пока MG сзади работал по цоколю. Помню Голубева. Он бежал справа от меня, и на середине двора вдруг притормозил и сказал — не мне, вообще никому:

— А колокол-то у нас в деревне такой же был.

Я обернулся посмотреть, на какой колокол он смотрит. Не успел: Голубев дёрнулся, сел, потом лёг. До цоколя мы добежали вдевятером из четырнадцати. Если по-честному, лучший из возможных здесь результатов.

У самой стены стало легче. У самой стены — мёртвая зона: из полуподвальных окон нас уже не достать, надо высовываться, а кто высунется, тому Бартош слева и Тюрин справа немедленно объяснят, что высовываться вредно.

— Гранаты, — выдохнул Зотов.

Вот тут и пригодились захваченные немецкие «колотушки» — мы взяли с собой четыре. Их бросали в окна цоколя те, кто ближе, а я стоял у стены, отсчитывал и понимал одну простую вещь: сейчас мы полезем внутрь. Не через дверь — дверь наверняка держат. Через окно.

Окно полуподвальное, узкое, снизу. Ты в него влезаешь ногами вперёд, спиной, вслепую, в темноту, в которой только что рвануло, и там тебя может ждать кто угодно.

Худший вход из всех возможных.

— Я первый, — сказал я.

— Ты? — Зотов даже развернулся. — Ты рядовой.

— Я с обрезом.

Он посмотрел на обрез, потом на окно, потом на меня и разрешил:

— Иди.

В цоколе было темно, дымно и очень тихо для места, где несколько секунд назад разорвались четыре гранаты. Я не стал вставать. Я сполз с подоконника и остался лежать под окном на боку — там, где меня труднее всего разглядеть на фоне светлого проёма.

Полежал.

Ничего.

Слева, в глубине, кто-то закашлялся. Я развернулся на звук, различил шевеление темноты в темноте. Метров пять. Для картечи рабочая дистанция, но мне хотелось наверняка.

Я подождал, пока станет четыре.

Дальше был грохот, вспышка, звон — уже узнаваемый. Тюрин влез следом. Потом ещё кто-то. Немцев в цоколе оказалось пятеро, из них двое после гранат уже никуда не собирались, а трое собирались, и вот с этими тремя пришлось повозиться.

Один из них выстрелил в меня из пистолета с трёх метров и промахнулся, за что я испытал к нему острую благодарность и наградил пулей из «мосинки».

Первый этаж взяли почти легко. Немцы уже знали, что мы внутри, а внутри мы, как выяснилось, работали лучше.

Наверху оставались. Их было слышно: шаги, короткая перекличка, лязг чего-то по полу.

— Второй, — Зотов мотнул подбородком на лестницу.

Лестница в этой школе была парадная, широкая, с двумя маршами и площадкой на повороте. В мирное время по такой бегают дети. В военное по ней поднимаются люди, которых сверху видно на две секунды раньше, чем они увидят тех, кто наверху.

Мы пошли по стеночке, я вторым, и на четвёртой ступени сверху прилетело.

Зотов крякнул. Так крякают, когда споткнулись.

Я огрызнулся из винтовки в потолок над площадкой, чтоб тот наверху убрал голову, сместился вправо, к простенку, в движении передёрнул затвор и поймал его на выходе. Он высунулся снова из-за тех же перил. Так делают все, кто уверен, что место хорошее.

Место было хорошее, но второй раз оно ему не помогло.

Зотов сидел на ступеньке, привалившись к стене.

— Ты гляди, — выдохнул он.

И обмяк, глядя вниз, в коридор первого этажа, где бежали наши. Я перехватил его под мышки, стащил ниже площадки, за простенок, чтоб не торчал на прострел. Ефрейтор был тяжёлый и уже не помогал. Я закрыл ему глаза и подобрал его винтовку, потому что оставлять оружие на лестнице нельзя.

Сверху опять затопали.

— Тюрин, — я показал стволом. — Со мной. Грачёв, третьим. Держи спину и не лезь вперёд меня.

Второй этаж оказался длинным коридором с четырьмя дверями по правой стороне и окнами по левой. Свет из окон падал полосами, в этих полосах висела пыль, и любой, кто шёл по коридору, был в них как на витрине.

Вторая была закрыта. Я приложил ухо. За дверью переступили. Раз, другой. Кто-то стоял и переминался, и было слышно, как он сглатывает.

Я показал Грачёву два пальца, потом на дверь, потом на себя. Он встал у ручки боком, вне створа. Я поднял обрез и разрядил правый ствол в полотно на высоте груди.

Двенадцатый калибр разметал филенку и влетел в того, кто за ней стоял. Тот коротко заорал и захлебнулся собственным криком. Грачёв ударил ногой. Полотно повисло на верхней петле, я вошёл плечом, снёс его совсем и поехал по мусору вниз, на бок, прикрываясь мертвецом с развороченной грудью.

Второй был у окна и разворачивался ко мне. Из положения лёжа, снизу вверх, с четырёх метров я разрядил в него левый ствол.

Мир опять схлопнулся в белый звон, и дальше я работал, не слыша ничего: видел, как Грачёв вскидывает винтовку и стреляет куда-то в глубину, за перевёрнутый шкаф. Видел, как оттуда вываливается третий — я не успел его заметить, он сидел за шкафом с самого начала. Видел, как Грачёв передёргивает затвор и стреляет ещё раз, уже в упор, и лицо у него при этом такое, будто он решает задачу у доски.

Добрал. Молодец.

Я переломил обрез, вытащил гильзы и полез за патронами. Сквозь звон в ушах прорезался топот в коридоре. Из третьей комнаты бежали — много, сразу, толпой, которой очень хотелось помочь своим.

Вставив патроны, я убрал обрез — в коридор не годится, в коридоре двадцать метров — и заодно отметил, что всего осталось три патрона.

— Грачёв! К двери! — заорал я, не слыша себя.

Мы легли по обе стороны от проёма. Для бегущих коридор стал трубой, из которой некуда деться.

Я взял первого. Грачёв взял второго — не сразу, со второго выстрела, но взял. Третий и четвёртый рванули обратно, к своей двери, и в этот момент из первого класса, из того самого, пустого, с партами у стены, ударили Тюрин и Полещук, успевшие туда забежать.

Один из немцев успел влететь в третью комнату, остальные легли в коридоре. Стало тихо. Не по-настоящему тихо, а по-моему: у меня в голове стоял ровный белый гул, сквозь который прорезались голоса.

Грачёв сидел у косяка, смотрел на свою винтовку и делал это чересчур внимательно.

— Ты как? — спросил я слишком громко.

Он не ответил. Потом посмотрел на меня и сказал что-то, чего я не расслышал.

— Что?

— Я его со второго раза, — сказал он громче. — Первым не попал.

— Со второго попал.