— О, то есть ты и правда сильная, как медведь? И можешь… можешь подкову согнуть?

В другой ситуации Агата бы отмахнулась от назойливых вопросов. Она, вообще-то, не на ярмарке. Но пацан казался искренним и смотрел с неподдельным восхищением.

— Могу.

— И бежать быстрее лошади можешь?

— Только не слишком долго.

— И в темноте видишь?

— Вижу.

— И… Вот же… Как жалко, что у вас только девочек берут! Я тоже так хочу!

— Ты же хотел учиться грамоте? Передумал? — поддела Агата мальчика, так напоминавшего Гертруду.

— Нет, конечно. Я же все равно к вам не попаду. А если бы попал бы, то…

Парень пустился в перечисления того, что сделал бы, стань он Клинком. Агата слушала вполуха, быстро потерявшись в изречениях вроде «стал бы сильным, как Миклош Воитель, и ловким как Миран Разящий Клинок»… Жан перечислял и воинов древности, и героев церковных историй, всех, на кого хотел быть похожим. Каких-то Клинок помнила, вроде Грегора, уничтожившего огромного костяного дракона, или Николаса, жившего во времена владычества Некроса, проходившего сквозь стены и оставлявшего «в подарок» некромантам смертельно опасные артефакты, другие ей были незнакомы. Память мальчишки впечатляла. Его болтовня лилась, и лилась… А потом впереди показалась церковь и Жан вдруг смолк. Молчал он, правда, недолго, тихо спросив:

— Если быть сильнее и быстрее других — хорошо, то почему отец Антуан говорил так, словно это плохо?

Лиана вновь о чем-то задумалась, да и вопрос явно адресовался Агате. Клинок поморщилась и нехотя ответила:

— Мы, Клинки, действительно орудие. Нас создали, чтобы оберегать магов, взяли тело, сосуд, созданный Богиней, и извратили его ради своих нужд. От нас отказались наши семьи, а мы отказались от чистоты своих тел, запятнав себя алхимией.

Жан тряхнул головой.

— А… ну, почему это плохо? В смысле — да, Богиня создала Свет, Богиня наполнила нас им, дав нам чистые души… Но ведь если бы она не хотела этих, ну, изменений, то просто не дала бы их совершать, верно? Сделала бы тела такими, чтобы они не менялись?

— О, да ты, никак, григорианец, — поддела мальчишку Лиана.

— Простите, кто?

— Григорианцы — те, кто считает, что любая магия — от Богини, иначе бы этой магии не существовало, и, значит, можно пользоваться плодами любого Искусства, и запрещать какие-то его направления неверно. И, между нами — если ты действительно хочешь учиться, то, прежде чем высказывать свое мнение, подумай, стоит ли это делать.

Жан смутился.

— Я… Отец Луи говорил, что говорить надо то, что хочется. Если это правильные слова, то они найдут отклик, а если ложные, то найдут возражения.

— Вот только любые слова, ребенок, оставляют после себя круги. Как от большого камня, брошенного в воду. Пока ты мал, многое спишут на глупость и молодость, но когда станешь старше, то следи за словами и сначала ищи ответы в книгах или у того, кому доверяешь. Иначе навлечешь на себя беду.

— Но… — Жан казался совершенно растерянным, — я не понимаю… Я должен считать, что быть измененным — плохо, даже если это хорошо?

— Нет. Считать — не должен, твои мысли — только твои. А вот когда ты озвучишь их, они станут тем, по чему тебя будут судить. Как, скажем, отца Антуана будут судить по брани. Судят по делам, но слова идут впереди, а уж в среде ученых они и вовсе — и оружие, и броня.

Агате подумалось что, наверное, Лиана фон Тир не всегда была странствующей целительницей. По крайней мере говорила она так, словно хорошо знала, насколько опасной может быть высказанная невовремя идея.

Жан умолк, на этот раз надолго. До самой церкви, куда зашел с магессой.

Пока Агата помогала парням с телом и копкой могилы, разбирательства, если они и имели место быть, уже закончились. Жана нигде не было видно, а магесса, стоило Клинку закончить, поманила за собой вниз, с холма.

— Идем, дальше сами разберутся, мы и так оказали им немаленькую услугу. Парня возьмем с собой, в Криожоне есть класс для таких вот самородков, а дальше уже только его путь. Пока давай сходим к девочке, посмотрим, что с ней и как, да будем собираться в дорогу. Мы тут и так задержались.

Агата кивнула. Она не слишком понимала, чем может пригодиться во время визита к больному ребенку, но вопросов задавать не собиралась.

Лиана по поселению у холма шла уверенно, явно зная, какой дом искать. Добралась до большого и крепкого строения на участке, который размерами ничуть не уступал участку Ивонны, и постучала в дверь. Агата, стоявшая на несколько шагов позади, крутанула головой, принюхиваясь и прислушиваясь. Жили тут, похоже, с десяток человек, и жили не бедствуя. Птичник, коровник, конюшня — и ведь не пустые. В доме что-то готовили, пекли — не то хлеб, не то съестную сдобу.

Что-то еще привлекало ее внимание. Тонкое, неуловимое, шедшее от большого сарая на дальнем конце участка. Плач? Скулеж?

Дверь большого дома приотворилась, и показалось лицо девочки. Она открыла было рот, чтобы поздороваться, но пискнула и спряталась обратно. Из-за двери донеслось:

— Мама, мама, там чужаки!

Что-то со звоном разбилось. Дернулась занавеска, что-то звякнуло, булькнуло — и дверь вновь открылась, теперь чуть посильнее. Показалось недовольное лицо среднего возраста женщины.

— Кто такие? Чего надо?

— Любезны вы, конечно, — усмехнулась магесса, — я — Лиана, целительница. Та самая, к которой вы отправили своего младшего, замечу.

Недовольство на лице женщины сменилось испугом, а после превратилось в приторное обожание.

— О, так это вы! Простите, простите, госпожа, не признала. Вы заходите, я тут напекла лепешек, — дверь тут же отворилась.

На взгляд Агаты, сковородку хозяйка дома прятала за спиной не особо-то успешно. Она, кажется, и сама это поняла — и заискивающе улыбнулась, показывая свое «оружие».

— Не серчайте, госпожа, времена неспокойные, вон, псы в окрестностях дохлые поднимаются, на сына священника кто-то на празднике напал, а муж-то мой и старший сын — далеко, лямку солдатскую тянут… Поневоле настороже будешь.

— Отец Антуан говорил, что у вас есть больной ребенок.

— У меня? Нет, нет, только у младшенького проблемы были.

— Доминика.

— А. О, простите, не подумала. Доминика — не моя дочь, а сестры покойной. Она ушла вторыми родами, муж тоже на войне, вот и живет пока у меня.

— И ваш ребенок ничего мне не сказал.

Женщина развела руками.

— Простите, госпожа. Ваша милость ведь не безграничная…

— И на приживалок ее лучше не тратить, м-да. Ладно, показывайте. Где она?

— Ну так, — женщина наконец отложила сковородку и вышла на крыльцо, — в сарае, где же еще? Мне Мария предлагала ее и вовсе за околицу отнести, вдруг хворь на кого перейдет? Но все-таки кровь родная…

На взгляд Агаты, сожаления были не самые искренние.

Хозяйка дома отвела их к тому самому сараю, из которого доносился плач. Подошла, отодвинула щеколду, отворила дверь… В нос ударил запах места, где человек живет безвылазно. Смесь ароматов, неприятная и деревенскому жителю — даже хозяйка подворья поморщилась.

— Доминика, вставай, к тебе пришли!

Ни шороха. Ни движения. Агата короткой мысленной командой изменила восприятие мира — и темнота помещения без единого окна, куда свет проникал лишь сквозь дыры между досками, стала вполне проницаемой. Теперь можно было разглядеть, что в самом углу, на кучи старой соломы, кто-то лежал. Кто-то маленький и накрывшийся старой мешковиной.

— Идите, — отмахнулась магесса, — я тут с Агатой сама справлюсь.

Хозяйка подворья, коротко поклонившись, направилась восвояси. Лиана покачала головой.

— Небось заболел бы родной ребенок — на печь бы положила, а не в сарай. Ладно, посмотрим…

Целительница, которая, как поняла Агата, тоже видела в относительной темноте, зашла в сарай и опустилась на колени около тихо плачущего ребенка. Произнесла что-то длинное, певучее, положила руку на лоб — и после короткого вздоха спросила: