Хелена и Роуз с ужасом переглянулись.

– Мое завещание на начало финального года стремительно истекающей жизни гласило, что все имущество отойдет моим оставшимся родным. То есть моей любимой дочери Хелене и моей внучке Роуз. Хелена, мы не всегда сходились во мнениях, но мне хотелось бы думать, что наши отношения ты будешь вспоминать с теплом и приязнью. Хотя, конечно, знаю, что ты и твой викинг…

При этих словах Йон дернулся, резко настораживаясь.

– …крайне нуждались как в средствах, так и в помещении, подходящем для… Как там вы его называли, «Центр жизнерадостности»?

– Оздоровительный центр, – терпеливо поправил Йон.

– Ты показала мне бизнес-план, – продолжил Эдвард. – А я разнес его в пух и прах, после чего велел тебе возвращаться с чем-то менее бестолковым. Чем очень тебя обидел, судя по обвинению, что никогда тебя не поддерживаю и вообще «в старческом консерватизме». Может ли служить мой отказ помочь достаточным основанием для убийства отца?

Хелена с ужасом посмотрела на экран полными слез глазами и замотала головой. По щекам пролегли мокрые дорожки.

– Роуз, я пригласил на оглашение именно тебя, а не твою мать, чем, подозреваю, привел ее в полнейшее бешенство. Вряд ли ты удивишься, узнав, что я не одобрял выбор моего единственного сына, когда он решил на ней жениться. И про мое мнение, что лишь твое появление оправдывало этот брак. После безвременной смерти Тристана я наблюдал, как ты растешь и превращаешься в замечательную юную леди, которой он бесконечно гордился. Моим намерением всегда было обеспечить тебе безбедную жизнь, что и отражалось в завещании. Пригласил ли я тебя в поместье, поскольку считал, что ты способна убить дедушку?

Выдерживая паузу, Эдвард откинулся на спинку кресла и вздохнул:

– Или исключительно для того, чтобы принести свои извинения еще раз, хотя с момента нашей последней встречи – не хочу называть это ссорой, так как в душе искренне верю, что это было ужасным недопонимаем, – ты отказывалась их принимать. Вы с Деви сейчас как раз заперлись в твоей комнате и слушаете то, в чем я лишь отдаленно угадываю музыку, пока остальные члены семьи собрались вокруг елки в хоровод и поют рождественские песни. Я не пригласил твою половинку на годовщину своей смерти только из нежелания вмешивать кого-то еще в очередную драму Лудденхэмов. Твоя личная жизнь, дорогая, принадлежит только тебе.

Он печально покачал головой и продолжил:

– Когда я мимоходом обронил комментарий, что считаю тебя последней надеждой этой семьи и жду не дождусь, когда ты встретишь хорошего парня, то просто высказывал заветное желание любого деда и даже не предполагал, как именно могут быть восприняты мои слова. И точно не думал, что ты так отреагируешь. Не понимаю, почему ты не сообщила мне раньше, что вы с Деви не просто дружите. Неужели боялась, что я не одобрю твой выбор, как не одобрил выбор сына? Мне казалось, ты знаешь меня лучше. Если бы я имел хоть малейшее представление, что твое сердце уже занято, то не разбрасывался бы словами столь беспечно. Пожалуйста, прими мои извинения хоть сейчас, пусть они и запоздали на двенадцать месяцев.

– Спасибо, дедуля, – прошептала Роуз. Ее глаза блестели от непролитых слез, когда она объявила уже громко, чтобы слышали все: – У нас будет ребенок. – Она улыбнулась. – В апреле. – Затем положила ладонь на свой живот. – Поэтому мне так хочется быть с Деви. Мы уже знаем пол и даже выбрали имя – Эдди Лудденхэм. Я знала, что ты ничего плохого не имел в виду, дедушка, – добавила Роуз, поворачиваясь к экрану. – И прости, что устроила такую истерику и не захотела слушать извинения лично.

– Увы, – откашлялся Эдвард. – Итак, давайте покончим со всей этой темой оглашения последней воли. Что ж, приступим. Мои самые очевидные наследницы, Хелена и Роуз, вы, разумеется, получите то, что я считаю вполне приличной суммой. Также я обеспечу ребенка, который, надеюсь, появится в нынешних или будущих отношениях. Все детали вы можете прочесть в самом завещании, которое находится на хранении у моего адвоката. Оно законным образом заверено и свидетельствует, что я, Эдвард Лудденхэм, пребывая в здравом уме и твердой памяти, оставляю основную часть своего имущества, включая поместье Брейсестон и прилегающие к нему территории, а также долю в бизнесе и финансовых инвестициях моей любимой миссис Л.

В кабинете воцарилась гробовая тишина, которую нарушило бормотание экономки:

– Нет, не может быть! Я не… Не хочу его принимать. Что подумают люди? Нет, я настаиваю…

– Тс-с, – призвала ее к молчанию Сара, показывая на экран. – Он еще не закончил говорить.

На губах Эдварда играла озорная улыбка.

– И я имел в виду, конечно, мою дорогую спутницу жизни, возлюбленную, скрасившую последние шесть месяцев моей жизни, – обожаемую Дину Лудденхэм.

В этот раз тишина наступила такая всеобъемлющая, что никто не решался ее нарушить. Казалось, она будет тянуться вечно. Эдвард отсалютовал стаканом портвейна и прокомментировал:

– Дам вам пару мгновений, чтобы переварить новость.

Хелена уже вскочила с места, окидывая разъяренным взглядом немолодую владелицу магазина, которая куталась в шаль, перебирая недовязанное животное на коленях.

– Какие-то проблемы? – наконец миролюбиво уточнила она.

– Так я и знала, – процедила Хелена. – Тем летом, когда мы приезжали, папа вел себя очень странно. А потом просто отмахнулся от наших планов и предложений по инвестициям. И постоянно уклончиво повторял, что нужно принять во внимание «все обстоятельства», «все заинтересованные стороны». Это он говорил о тебе, так ведь? Скажи мне, Дина, владелица третьесортного магазинчика у черта на рогах, – прошипела она, – когда ты осознала свое непреодолимое влечение к моему невероятно богатому отцу?

– Думаю, когда он подошел ко мне на фольклорном фестивале в Солтбей и сказал, что не может поверить, будто красавица с глазами голубыми, как северное небо, и улыбкой, как морской бриз, не нашла себе партнера на танец, – отозвалась Сара, которая так и стояла возле камина.

Хелена резко повернулась к ней и с недоумением спросила:

– Сара?

– Вообще-то, Дина, – ответила голубоглазая женщина. – Дина Лудденхэм, урожденная Гарнетт. И технически твоя мачеха. Хотя необязательно называть меня мамой. А мой «третьесортный магазинчик у черта на рогах» на самом деле – вполне процветающий бизнес с вполне успешными продажами по интернету. И даже завоевал звание «Лучшая среди несетевых торговых точек» на национальной выставке рукоделия в этом году.

– Если ты Дина, – проговорил Джеймс, поворачиваясь к женщине в кресле, которая собрала клубки пряжи с вязанием и переложила их на пол. – Тогда она…

– Сара Слейд, – кивнула та. – Учредитель и главный следователь детективного агентства, бывший детектив-инспектор полиции Нортумбрии. – Затем встала и отряхнула частички шерсти с юбки. – Должна признаться, что с облегчением прекращаю притворяться, будто умею вязать. – И улыбнулась Дине. – Ты сделала, что могла, дорогая, но вряд ли у меня есть талант обращаться со спицами или крючком.

– Так это ты давала уроки ей? – спросила Роуз, переводя взгляд с фальшивого детектива на настоящего. – А не наоборот?

– Да, – кивнула Дина. – Я всегда клялась, что вязать может научиться каждый. Но боюсь, ты безнадежный случай, Сара. – После чего наклонилась и подняла отложенное рукоделие. – Идите к мамочке, малыши. Посмотрим, удастся ли мне вас спасти. Хм-м. – Она повертела толстую розовую трубку. – Я обещала подарить трехлетней племяннице на Рождество «крутого фламинго». Как думаете, получится убедить ее, что черви тоже круты?

Гости поместья молча таращились на Дину, раскрыв рты.

– Ты справишься, – усмехнулась Сара, снова устраиваясь в кресле и явно наслаждаясь реакцией собравшихся на шокирующие новости. – Кстати, должна сказать, что тебе отлично удалось передать все детали моего дела о Белом лебеде. И хвалю импровизацию в тех моментах, которые ты забыла. Звучало очень убедительно.